Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Доведись ей прожить подольше, у нее появились бы бесчисленные кружевные парасольки, длинные перчатки цвета беж, шляпы-панамы, а вдобавок – броские наряды. Превыше всего Гэй ценила стиль – женственный, летящий стиль; ей самой он был присущ в полной мере, но этого она даже не подозревала – по той причине, что в основном оперировала материями сугубо практическими: сколько у тебя детей, сколько миллионов, сколько сыгранных ролей, сколько укрощенных львов.
Блуждания по миру отнимали много времени, и Нью-Йорк мало-помалу стал ее забывать, как и всех, кто на постоянной основе не мелькает в людных местах. Там уже обретались другие девушки из обновленных кордебалетов: неудержимо, по-мальчишески хохоча, они стреляли ясными, широко посаженными глазами; Гэй вспоминали все реже. Если вы решались кого-нибудь спросить, что слышно о Гэй, ответом становился недоуменный взгляд или нерешительный вид собеседника: тот будто бы сам не знал, к лицу ли ему быть в курсе ее дел или нет, – уж очень неопределенным оставался теперешний статус Гэй. Ходили слухи, что она старше, чем принято думать, а потому знакомые – прежде всего мужчины – всячески давали понять, что Гэй осталась в далеком прошлом.
Безусловно, она еще не достигла того возраста, какой ей приписывали: не так давно мы с нею столкнулись под сенью деревьев на Елисейских Полях. Она смахивала на цветок нарцисса. Выгуливая новое желтое платье спортивного кроя, она благоухала лимонно-цветочными духами и ромовыми коктейлями. Мое приглашение на чашечку чая Гэй отклонила, поскольку ее любимый парикмахер долгое время хворал, а она как раз направлялась к нему, чтобы ссудить деньгами на месячное пребывание за городом.
Не успела я хорошенько рассмотреть миниатюрные бантики ручной работы, придававшие ее желтому одеянию такой вид, который идеально подходил именно Гэй, как ее стали подгонять по широкому проспекту плывущие над фонтанами туманности, пестрота ярких цветов в тени, клубящаяся голубая дымка и ароматы душевного подъема, неотделимые от парижских сумерек. Мне она показалась бледной и уязвимой, но Гэй вечно сидела на какой-нибудь аскетической диете, чтобы сохранить свою прелестную фигурку. Длительные ограничения изнуряли ее до такой степени, что впоследствии она пускалась в загул, а через некоторое время вынуждена была соблюдать полный покой. Так она и разрывалась между стремлением к телесному совершенству и желанием им воспользоваться.
Очередной вестью о Гэй сделалась скупая заметка внизу газетной полосы. Это был парижский некролог. Среди отрывочных сведений упоминалось воспаление легких. Позже я встретила ее давнюю подругу: она рассказала, что сидела у смертного одра Гэй и что та мечтала о ребенке. Младенец, кстати, выжил. Да и Гэй по-прежнему живет в неугомонных душах, которые устремляются в паломничество вслед за модным сезоном, ища в душных соборах утраченное обаяние загорелых спин и летних пляжей, приписывая стойкость и совершенство – но не веря ни в одно ни в другое – каждому из тех, кто составляет самую суть отеля «Риц», и превращая трансатлантические рейсы в непринужденную демонстрацию вечерних платьев и усыпанных бриллиантами браслетов.
Она всегда была очень мужественной – не в пример своим поступкам, а поскольку мужество имеет свойство пускать ростки, она, как мне кажется, горела желанием завести ребенка. Но как же кошмарно было, судя по всему, умирать в одиночестве под золочеными завитушками парижского отеля – и не важно, сколь дорога была позолота и сколь сильна привычка Гэй к таким роскошествам.
Гэй была слишком общительна и слишком хороша собой, чтобы умереть вот так, во имя некой романтики, которую всегда побаивалась упустить.
Южанка[222]
От Джефферсонвилла милю за милей простирается настоящий Юг: длинные глинистые дороги карабкаются по медлительным склонам, поросшим редкими соснами, минуют обширные белые пятна хлопковых плантаций, одинокие хижины на песчаных прогалинах – и устремляются вдаль, где голубоватым призраком маячат холмы. Сам городок затерялся у широкой, бурого цвета реки, которая, петляя, несется под высокими красными берегами. Над бурой пеной нависают густые древесные кроны, а под бородатыми испанскими мхами залегают длинные, сонные тени – на них пикируют с ветвей какие-то твердокрылые насекомые. В том конце мощеной, внушительной Джексон-стрит, где она, извиваясь, спускается к реке, средь булыжников сочится бурая жижа, а вдоль берега тянутся обветшалые пакгаузы – свидетели тех времен, когда здесь процветало судоходство.
По весне коричневые воды с шапкой пены, с круговоротом щепы и редких перьев лениво струятся вдоль улицы, чтобы кануть в ливневый спуск перед главным отелем Джефферсонвилла; для горожан это знак того, что красноглиняные русла на мили вокруг скрыты под водой.
Летом над теплым асфальтом смыкаются глицинии, а молодежь плещется в еле прогревшихся речушках. По вечерам уличные кафе расцвечиваются кружевными шарами девичьих юбок от дуновения громоздких электрических вентиляторов. С наступлением сумерек вдоль бордюров у строений с верандами паркуются авто; в мягких разводах темноты характерные звуки извещают мир юности, ежевечерне стремящийся выскользнуть за дверь, о том, что близится ужин. Звонят телефоны; кружевная тьма под деревьями исторгает на свет девушек в белом и розовом: через квадраты теплого света они вприпрыжку, с нетерпением летят на этот дребезжащий звук, что свойственно жителям тех мест, где случаются только приятные события.
Создается впечатление, будто в Джефферсонвилле вообще ничего никогда не происходит: дни еле тянутся, лениво судача под теплым солнцем. Линчевание, выборы, венчания, аварии, всплески деловой активности вызывают почти одинаковый интерес – обтекаемый, полноценный, припорошенный щедрой мягкостью воздуха в том климате, где из-за жары возможны лишь спорадические усилия, лишь бессистемные противоборства.
В годы моей юности перед домом номер двадцать три по Стейт-стрит по обеим сторонам прямой, вымощенной кирпичом тропы тянулась газонная подушка, и две растрескавшиеся бетонные ступеньки вели к восьмиугольным бело-голубым тротуарным плитам. Плиты эти разрушались корнями американских ильмов, и мы, детвора, мчась на роликовых коньках домой после уроков, падали на выбоинах. Дом словно бы извинялся за то, что дает приют большим семьям, которые растут быстрее семейных доходов, подобно облигациям, чью доходность обгоняют возлагаемые на них надежды и прогнозы.
В доме номер двадцать три Гарриет со своей немощной матерью и младшей сестрой занимали одну комнату и зарешеченную веранду, выходящую на задний двор. Все остальные помещения, включая треугольные спальни, задние коридоры и закуты под лестницами, сдавались внаем. В сущности, это
