Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Выстрел во второго по старшинству был поразительно схож с выстрелом в вождя. Вдалеке торчал тот же тощий телеграфный столб и мелькал тот же индеец-сиу в гетрах, который в следующее мгновение падал на землю. Такое сходство указывало, что второй по старшинству, возможно, приходился братом-близнецом вождю.

Общий шепот усилился до глухого рокота; у всех закрадывалось подозрение, будто где-то как-то что-то пошло не так.

Между тем экранное действо вернулось к первоначальному варианту. Индейцы, обескураженные гибелью второго по старшинству – очевидно, он представлял реальную власть, – начали в панике отступать, а поселенцы, с радостными выкриками пообнимавшись друг с другом, спели благодарственный псалом и занялись строительством Нью-Гейдельберга.

Мистер Синий Кант некоторое время неудержимо ерзал в своем кресле, бросая назад отчаянные взгляды, а затем вновь свирепо таращился на экран, не веря своим глазам. Пролог завершился, и теперь настал черед триумфального шествия мисс Вирджинии Синий Кант по маркетам и эксклюзивным торговым центрам.

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД, ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА ГОРОДСКОГО КОНКУРСА ПОПУЛЯРНОСТИ, ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПОХОД ПО КРУПНЕЙШИМ МАГАЗИНАМ ГОРОДА

И когда вспыхнули эти мигающие буквы, мистер Синий Кант сообразил, что смотрит знакомый эпизод, но смонтированный так, чтобы его дочь была показана только со спины. Как и прежде, она входила в магазин, щупала ткани, восхищалась ювелирными изделиями – но всякий раз, когда казалось, что она вот-вот повернется лицом к публике, сцена обрывалась.

Затем поперек серебристого экрана засверкала ошеломляющая информация о том, что

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД ЗАМЕТНО ПОСТРОЙНЕЛА: НА НЕЙ ОТЛИЧНЫЙ КОРСЕТ, КАКОГО ВАМ НИКОГДА НЕ ПРЕДЛОЖАТ В УНИВЕРМАГЕ «СИНИЙ КАНТ»

На некоторое время воцарилась мертвая тишина, которую нарушил протяжный вздох мисс Вирджинии Синий Кант в преддверии обморока. Затем по рядам прокатился низкий ошеломленный рев, сменившийся гвалтом, и в зале разразилось светопреставление. Мистер Синий Кант, задыхаясь, вскочил с места и ринулся к выходу, оставляя за собой узкую тропу благоговейного страха, отметившую его бегство.

А на глазах у остальной публики творилась история. Крупным планом показали мисс Синий Кант – и сразу титр:

НЕ ТУТ-ТО БЫЛО

Но продолжение фильма уже никого не интересовало. Поставил точку в этом деле шальной вопль с галерки: «Браво, Грейси!» До финала, в котором школьники белыми и черными носовыми платками выложили название города, не досидел никто. Зрители повскакали с мест, задирая головы к балкону, где мистер Синий Кант и другие оголтелые, полубезумные граждане пытались залезть на плечи киномеханику, дабы остановить проектор. Масса народу столпилась вокруг мистера Декорси О’Нэя, который даже не рыпался, хотя его била дрожь. От него услышали одну-единственную реплику – о том, что картина получилась бы куда значительнее, сумей он покрыть всех позолотой.

Повернувшись к Грейси, Джо Мерфи прошептал:

– Нам бы лучше отсюда сдернуть, пока не включили свет.

– Как думаешь, гладко прошло? – с тревогой спросила Грейс, когда они рука об руку выходили в почти теплую ночь. – По мне, фильмец – шик-блеск, и наверняка все, кроме кучки зануд, скажут то же самое.

– Бедняга О’Нэй, – задумчиво изрек Джо, когда они шагали к трамвайной остановке.

– По-твоему, эти негодяи упекут его за решетку?

– Ну, не то чтобы за решетку…

Он произнес последнее слово так, что Грейси потребовала ясности:

– А куда?

Чтобы не волновать девушку, Джо бережно сжал ей руку.

– Его упекут в хорошую, тихую психиатрическую лечебницу, – сказал Джо. – В сущности, он неплохой режиссер. Единственно – больной на всю голову.

Грейси Аксельрод и Джо Мерфи поженились в конце марта, и все универсальные магазины, кроме «Синего канта», прислали невесте изысканные свадебные подарки. Свой медовый месяц молодые провели там, откуда родом индейцы-сиу – в Су-Сити[218], и каждый вечер ходили в кино. По возвращении в Нью-Гейдельберг они открыли ресторан, который способствовал их преуспеянию, если не сказать больше. Для всей округи Грейси стала авторитетом в области кинематографа. Она покупает все специализированные журналы: «Экранные страдания», «Фотострасти», «Скандалы кино» – и цинично подмигивает, когда в Уичите, штат Канзас, объявляется очередной конкурс социальных возможностей.

Когда мистера Декорси О’Нэя выпустили из психиатрической клиники, студия «Филмз пар-экселанс» тут же взяла его на работу с еженедельным окладом в две тысячи. Первая его картина будет называться «Безумие сердца». Грейси ждет не дождется ее выхода на экраны.

Подлинная героиня «Безумств»[219]

Что сразу бросалось в глаза при виде Гэй – это ее манера держаться: как будто она изображала саму себя. Все ее вещи и украшения были так хороши, что смотрелись на ней «необязательными», выбранными скорее для порядка, словно елочные игрушки под Рождество. Ей это прощалось, поскольку она по всем статьям была безупречна и ничего не скрывала, кроме своего прошлого. Иными словами, у нее однозначно была самая ослепительная фигура во всем Нью-Йорке, а иначе разве удалось бы ей сколотить такой капитал, просто-напросто стоя на сцене и придавая значительность двум ярдам зеленого тюля. А ее светлые волосы отличал тот самый оттенок, который даже оттенком не назовешь: они просто отражали свет, и потому она крайне редко снисходила до завивки или «куафюры».

Впервые я приметила ее в Японском садике отеля «Риц»: она ела малину со сливками. По воздуху плыло прохладное журчанье крошечного фонтанчика и позвякиванье браслетов, инкрустированных драгоценными камнями, а все разговоры приглушало влажное затишье летней жары. У меня в голове пронеслось: сколь же она здесь уместна – такая воздушная, словно давным-давно уже не воспринимающая всерьез свою декоративность и курьезность, а также принадлежность к первостепенным составляющим американской жизни.

Ее широко посаженные глаза трудно было назвать большими. Да и вся она выглядела миниатюрной, хотя ни в чем не знала ни отказа, ни ограничений, а, образно говоря, стерлась от полировки. При довольно высоком росте она была удивительно ладненькой: все части тела зернышками граната идеально прилегали одна к другой. Вероятно, это художественное совершенство и влекло к ней бесконечную вереницу городских повес.

Но чувствовалось в ней и кое-что иное, грозившее рано или поздно сыграть с ней злую шутку. Этим качеством послужило ее влечение к мужчинам интеллектуального склада, хотя, по моему убеждению, она за всю жизнь не прочла ни одной книги, а всем напиткам предпочитала пиво; последнее качество было из разряда тех, что подпитывали ее страсть к «артистическим подвальчикам», к изучению французского, а также к метаниям от теософии к католичеству и обратно.

Она ничем не напоминала героиню бульварных листков. На первых порах к ней проявляли интерес весьма рафинированные господа. А она уже на первых порах научилась