Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Этой чудесной женщине грустно было покидать выцветшие стены, которые впитали ее труд.

Здесь с Алабамы сошло семь потов, которые размягчили изношенный пол, здесь она работала с бронхитным жаром, укрощая сквозняки в зимнее время, когда в церкви Сен-Сюльпис горели свечи. Ей тоже очень не хотелось отсюда уезжать.

Они со Стеллой и Арьенной помогали мадам перевозить груды старых бесхозных юбок, поношенных пуантов и брошенных чемоданов. Пока они с Арьенной и Стеллой сортировали и разбирали эти вещи, хранившие запах борьбы за красоту пластики, Алабама наблюдала за русской.

– Что скажешь? – спросила мадам.

– Да, это очень печально, – непоколебимо сказала она.

III

Высокие углы новой студии в Русской консерватории взялись за огранку света по образцу алмаза.

Пока тело Алабамы витало где-то в обезличенных сферах, сама она стояла в одиночестве, наедине с собой и своими осязаемыми мыслями, подобно вдове, окруженной множеством предметов из прошлого. Ее длинные ноги разбивали белую пачку, словно у статуэтки, оседлавшей луну.

– Khorosho, – сказала педагог-репетитор, и в этом гортанном слове слышались отголоски степного града и грома.

Русское лицо, бледное и призматическое, напоминало тусклое солнце в хрустальном кубе. На лбу, как у сердечницы, обозначились голубые вены, но она была здорова, если не считать безмерной задумчивости. Жизнь ее была тяжела. В маленьком саквояже она приносила в студию свой обед: сыр, яблоко и термос холодного чая. Сидя на ступенях помоста, она смотрела в никуда сквозь грустные такты адажио.

Безупречно владея своей осанкой, как твердая рука владеет копьем, Алабама приблизилась к призрачной фигурке со спины, между лопатками. Черты ее лица напряглись в болезненной улыбке: удовольствие от танца дается тяжким трудом. Раскрасневшиеся шея и грудная клетка горели; плечи, сильные и плотные, внушительным ярмом лежали поверх тонких рук. Алабама с нежностью взглянула на эту бледную леди.

– Что вы сейчас видите в воздухе?

Вокруг русской витала аура безграничной теплоты и самоотречения.

– Формы, дитя мое, очертания предметов.

– Красивые?

– Да.

– Я это станцую.

– Что ж, обрати внимание на этот замысел. Тебе хорошо даются движения, чего не скажешь о геометрии: а без нее ты ничего не выразишь.

– Вы сами увидите, получится у меня или нет.

– Тогда давай! Chérie, это была моя первая роль.

Алабама отдалась неторопливому величию самозабвенного ритуала, чувственным мукам русских миноров. Она медленно двигалась под торжественные заверения адажио из «Лебединого озера».

– Погоди.

Глаза Алабамы уловили в стекле белое, прозрачное лицо. Две улыбки пересеклись и разбились друг о друга.

– Пусть я ногу сломаю, но своего добьюсь, – делая новую попытку, сказала она.

Русская поплотнее запахнула шаль. Откуда-то из мистических глубин она, прощупывая почву, неуверенно произнесла:

– Это будет перебор – ты ведь тогда танцевать не сможешь.

– Верно, – согласилась Алабама, – это будет перебор.

– Тогда, малышка, – вздохнула стареющая балерина, – ты это сделаешь… так, как надо.

– Давайте попробуем.

В новой студии все было по-другому. Для мадам сократилось пространство, которым она могла распоряжаться; уменьшилось число бесплатных уроков. В раздевалке не хватало места для того, чтобы отработать шанжман-де-пье[160]. Все берегли пачки от грязи, поскольку места для их просушки не было. Среди учениц появилось много англичанок: все еще веря в возможность совмещения жизни и танца, они заполоняли вестибюль сплетнями о водных прогулках по Сене и суаре в Монпарнасе.

Послеполуденные уроки обернулись сущим кошмаром. Над стеклянным потолком студии нависал черный вокзальный дым, поблизости крутилось слишком много мужчин. К балетному станку зачастил приверженец классицизма – негр из «Фоли-Бержер»[161]. У него было потрясающее тело, но девушки смеялись. Вызывал смех и Александр, очкарик с интеллигентным лицом: в пору военной службы он арендовал для себя ложу в московском театре балета. Поднимали на смех и Бориса, который перед каждым уроком заходил в ближайшее кафе, чтобы выпить десять капель валерьянки; насмехались над Шиллером: тот состарился и обрюзг от многих лет наложения грима, как буфетчик или клоун. Смеялись над Дантоном из-за его умения танцевать на пуантах, хотя он никогда не выпячивал и даже скрывал свои внешние данные. Смеялись над всеми, кроме Лоренца – потешаться над Лоренцем не рискнул бы никто. У него было лицо фавна из восемнадцатого века; мускулы играли совершенством. Смотреть, как его коричневое тело отмеряет такты мазурки Шопена, было равносильно приобщению к тем смыслам, которые каждый сам для себя открывал в жизни. Застенчивый и кроткий, этот великолепнейший в мире танцовщик иногда засиживался с девушками после уроков, попивая кофе из стакана и уплетая сыроватые русские рулетики с маком. Он понимал элегантное мыслительное самозабвение Моцарта и постиг все безумства, против которых расовое сознание на раннем этапе ставит вакцину тем, чье предназначение – соприкасаться с реальностью: Лоренцу легко давалось voluptes[162] Бетховена и не приходилось считать клокочущие обороты современных музыкантов. Он говорил, что не в состоянии танцевать под музыку Шумана, и впрямь вечно опережал ритм или отставал от него, вспенивая романтические каденции до неузнаваемости. Для Алабамы он служил воплощением совершенства.

Арьенна расчистила себе свободную от насмешек дорогу своей мстительностью гнома и безупречной техникой.

– Какой ветер! – бывало, выкрикивала одна из учениц.

– Это Арьенна крутится, – неслось в ответ.

Ее любимым музыкантом был Лист. Она играла на своем теле, как на ксилофоне, и тем самым сделала себя незаменимой для мадам. Когда мадам объявляла десять или около того последовательных движений, только Арьенна могла их соединить. Ее жесткие стопы и твердые носки пуантов вспарывали воздух не хуже, чем скарпель скульптора, но коротковатые руки не могли дотянуться до бесконечности, отягощенные недюжинной силой и ломаными линиями избытка мышц. Она любила рассказывать, как легла на операцию и в больницу потянулись врачи, чтобы только посмотреть с анатомической точки зрения на мышцы ее спины.

– Но ты добилась заметных успехов, – говорили девушки Алабаме, толпой пробираясь мимо нее в переднюю часть класса.

– Освободите-ка местечко для Алабамы, – одергивала их мадам.

Каждый вечер она выполняла четыреста батманов.

Арьенна с Алабамой ежедневно вскладчину брали такси до площади Согласия. Арьенна без устали зазывала Алабаму к себе перекусить.

– Я с тобой вечно куда-нибудь хожу, – объясняла она. – Не люблю оставаться в долгу.

Обеих тянуло разобраться, чем вызвана их обоюдная зависть. В каждой жил тайный протест против дисциплины, который связывал их в ребячески шумливую клику.

– Ты должна увидеть моих песиков, – говорила Арьенна. – Один – настоящий поэт, а второй отлично вышколен.

На маленьких столиках были расставлены серебрящиеся на солнце папоротники и множество фотографий с дарственными надписями.

– У меня нет фотографии мадам.

– Возможно, она подарит нам хотя бы одну на двоих.

– Мы можем выкупить ее у фотографа, который делал пробные снимки на закате сценической