Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Тогда зачем дерешься? – В девочке заговорила горькая обида.

– Только лишь хотела тебе показать, что дурной поступок не остается безнаказанным. – Она не верила в то, что говорит, но должна была предложить хоть какое-то объяснение.

Из квартиры Алабама выходила впопыхах. В коридоре она миновала комнату Бонни и остановилась у следующей двери.

– Мадемуазель?

– Oui, мадам?

– Сегодня утром Бонни чистила зубы?

– Естественно! Мадам же велела, чтобы это распоряжение выполнялось сразу после подъема, хотя лично я считаю, что это разрушает эмаль…

«Черт побери, – злобно пробормотала Алабама себе самой, – но крошки ведь были. Бонни теперь наверняка мучается; какие найти слова, чтобы загладить эту несправедливость?»

Как-то днем, в отсутствие мадемуазель, няня привела Бонни в студию. Танцовщицы баловали девочку сверх всякой меры; Стелла совала ей леденцы и шоколадные конфеты; Бонни давилась и отплевывалась, продираясь руками через растаявший шоколад, залепивший ей рот, но Алабама с такой суровостью потребовала от нее соблюдения тишины, что Бонни даже боялась кашлянуть. Постукивая по спине задыхающуюся, красную как рак девчушку, Стелла вывела ее в вестибюль.

– Ты тоже будешь танцевать, – спросила она, – когда подрастешь?

– Нет, – решительно ответила Бонни, – быть такой, как мама, – это уж слишком. Раньше она добрее была.

– Мадам, – сказала няня, – меня просто поразили ваши успехи, честное слово. Вы почти догнали остальных – вам это определенно на пользу.

– Господи… – вспылила Алабама.

– У каждого должна быть какая-нибудь отдушина, а мадам даже не играет в бридж, – гнула свое няня.

– Мы находим себе отдушину, а она тут же начинает нас душить. – Алабама хотела сказать: «Заткнись!»

– И так всегда, верно?

Когда Дэвид предложил, что еще разок зайдет к ней в студию, Алабама взвилась.

– А что такого? – удивился он. – Мне казалось, тебе будет приятно, если я посмотрю, как ты занимаешься.

– Тебе этого не понять, – эгоистично ответила она. – Ты увидишь только одно: что мне ставят исключительно те задачи, с которыми я не справляюсь, и будешь меня расхолаживать.

– Балерины всегда работали за пределами своих возможностей.

– Зачем дебуле?[154] – сделала ей замечание мадам. – С этим ты уже справляешься… сносно.

– Ты такая худышка, – покровительственно говорил ей Дэвид. – Тебе ли себя истязать? Надеюсь, ты понимаешь: самая жесткая граница в мире искусства пролегает между дилетантом и профессионалом.

– Наверное, ты имеешь в виду нас с тобой… – задумчиво проговорила она.

Знакомым он демонстрировал ее как одну из своих картин.

– Вы пощупайте, какая у нее мускулатура, – предлагал он.

Ее корпус был у них едва ли не единственной точкой соприкосновения.

Saillants[155] на ее тщедушном теле уже светились нарастающим отчаянием: Алабаму изнутри сжигала усталость.

Успехи Дэвида принадлежали ему одному – он заработал себе право судить, и Алабама чувствовала, что ничего больше не может дать этому миру и не способна избавиться от того, что забрала.

Надежда поступить в труппу Дягилева всегда была при ней, подобно охранительному собору.

– Ты не первая пытаешься обучиться балету, – говорил Дэвид. – Не стоит по этому поводу ханжествовать.

От тоски Алабама подпитывала свое честолюбие сомнительным, но щедрым пайком лести Стеллы.

В студии та по-прежнему была объектом насмешек. Девушки, недобрые и завистливые, вымещали свою досаду и дурной нрав на неуклюжей, тяжеловесной польке. Она старалась всем угодить, но только путалась под ногами – и льстила всем без разбора.

– Где мое новое трико? Четыреста франков за него отдала, – сердилась Арьенна. – Мне не по средствам четыре сотни на ветер выбрасывать. В студии никогда раньше воришек не водилось. – Свирепо обводя взглядом танцовщиц, она впилась глазами в Стеллу.

Чтобы пресечь нарастающие потоки оскорблений, пришлось звать мадам. Оказалось, Стелла засунула это трико в шкафчик Нордики. Нордика гневно заявила, что теперь ей придется нести свои блузы в химчистку; она хватила через край – Арьенна отличалась аккуратностью.

Именно Стелла поставила за Арьенной Киру, чтобы той было легче учиться, копируя безупречную чужую технику. Красавицу Киру выделяли длинные каштановые волосы и выпуклые, чувственные формы. Она была протеже… никто не знал, чья именно, однако двигаться, кроме как по указке, оказалась неспособна.

– Кира, – визжала Арьенна, – будет мне только мешать! У станка спит, на полу спит. Можно подумать, назначила себе лечение покоем!

У Киры сорвался голос.

– Арьенна, – залебезила она, – поможешь мне освоить батри?[156]

– Тебе никогда не освоить батри, – бушевала Арьенна, – скажи спасибо, если освоишь batterie de cuisine[157], а Стелле советую зарубить на носу, что я привыкла сама выбирать себе протеже.

Когда Стелле все же пришлось попросить Киру передвинуться к самому концу станка, та расплакалась и побежала к мадам.

– Стелле-то какое дело, где я стою?

– Никакого, – ответила мадам, – но, коль скоро она здесь днюет и ночует, считай, что она тут вроде мебели.

Мадам всегда была немногословна. Видимо, она ожидала конфликтов. Иногда она обсуждала качества желтого или вишневого цвета или преимущества Мендельсона. От Алабамы вечно ускользал смысл ее речей: он тонул в русском языке, будто в скорбных пучинах Мраморного моря.

Темные глаза мадам походили цветом на лиловато-бронзовые тропки в осеннем буковом лесу, где плесень мокнет от тумана, а из-под глинистого грунта, сохранившего след ноги, выбиваются чистые, свежие озерца. Ряды учениц раскачивались послушными приливам бакенами в унисон с жестами рук педагога. Хотя ученицы почти никогда не переходили на этот причудливый восточно-европейский язык, все они, обладая музыкальным слухом, понимали: зазвучала проникновенная колыбельная – интерлюдия из «Клеопатры»[158], – это означает, что мадам измучена их самоуверенностью, а если аккомпанемент начинается с Брамса, значит, урок обещает быть увлекательным и сложным. Создавалось впечатление, будто вся жизнь мадам сводится к работе, а само ее существование ограничено творчеством.

– Стелла, где живет мадам? – полюбопытствовала Алабама.

– Ты еще спрашиваешь, ma chère? Ее дом – студия, – ответила Стелла, – по крайней мере, для нас.

Урок Алабамы прервали мужчины с измерительными рейками. Они по-хозяйски расхаживали по паркету, делая тщательные замеры и расчеты. А в конце недели явились вновь.

– Что происходит? – забеспокоились девушки.

– Нам придется переехать, chéries[159], – печально ответила мадам. – Из моего помещения сделают киностудию.

На своем последнем уроке Алабама поискала за демонтированными сегментами зеркала потерянные пируэты, финалы тысяч арабесков.

Там не оказалось ничего, только густая пыль да следы шпилек для волос, ржавчиной вросших в стену на месте огромной рамы.

– Я подумала, не закатилось ли что-нибудь туда, – застенчиво объяснила она в ответ на любопытный взгляд русской.

– И увидела, что ничего там нет! – развела руками мадам. – Но в моей новой студии тебя, возможно, поджидает балетная пачка, – добавила она. – Ты просила тебе сообщить. Кто знает: быть может, в