Атоллы - Ацуси Накадзима

потом, какое-то время спустя, вышел из каноэ на берег и, следуя за офицером, в сопровождении двух-трех островитян скрылся в глубине пальмовой рощи.

Тем временем семь-восемь пассажиров из местных, сгрузив в долбленки свои плетеные пальмовые корзины, покинули судно, и тут же им на смену на борт поднялось с десяток новых пассажиров: груженные такими же пальмовыми корзинами, они, судя по всему, держали путь на острова Палау. Типичные представители народности трук: в растянутых сверх всякой меры мочках ушей поблескивают черным кольца кокосовой скорлупы, с шеи на плечи и грудь спускаются волнистые татуировки.

Спустя примерно час на корабль возвратились полицейские. Рассказав островитянам об условиях ссылки Наполеона, они препоручили его дальнейшую судьбу главе островного селения.

С якоря снимались после полудня.

Островитяне, как водится, выстроились в ряд на пляже – проводить судно (что понятно: отправление большого корабля здесь наблюдали три-четыре раза в год).

Надев для защиты от солнца затемненные очки, я с палубы оглядывал песчаный берег и неожиданно для себя разглядел в толпе провожающих мальчика, очень похожего на Наполеона: «Вот так так!» Поделился своим наблюдением со стоящим рядом офицером, и тот подтвердил: в самом деле, это Наполеон, ошибка исключена. Мы были слишком далеко, поэтому выражение его лица разобрать я не мог, но всякие путы с него уже сняли, и мне почему-то показалось, что выглядит он бодрым и оживленным. Рядом вертелась парочка ребят помладше, время от времени они, похоже, переговаривались; неужели спустя всего лишь три часа после высадки на сушу он уже успел обзавестись здесь пособниками?

Наконец прозвучал пароходный гудок, нос судна нацелился в открытое море, и тогда я отчетливо разглядел, что Наполеон наравне с прочими островитянами машет вслед уходящему пароходу рукой. Но что могло подвигнуть этого угрюмого упрямца на подобный жест? Возможно, сойдя на остров и вдоволь наевшись таро, он абсолютно позабыл прежний гнев и голодную забастовку на корабле и как самый обычный подросток просто последовал примеру окружающих? А может быть, он решился в конце концов помахать вслед отправляющемуся в обратный путь пароходу, потому что всё-таки тосковал по Палау, хотя уже и не помнил тамошнего языка? Мне оставалось только гадать.

«Кокко-мару» на всех парах шел на север, и вскоре Святая Елена маленького Наполеона [44] превратилась в светло-серую тень, в тонкую туманную полосу, а еще через час совсем растаяла за краем полыхающего синим пламенем диска.

§ 7

Полдень

Я открыл глаза. Освеженный сном, сладко потянулся: под руками, ногами, под спиной моей с тихим шуршаньем посыпался песок – белейший прах коралловых цветов [45]. Я прилег вздремнуть всего в двух кэнах от кромки воды, под пышной зеленью высокого таману, в густо-лиловой тени его кроны. Сквозь плотное сплетение ветвей и листьев над моей головой почти не пробивалось солнечных лучей.

Когда я поднялся на ноги и глянул в сторону моря, яркость красок согнала с меня всякую сонливость: над зеленовато-синей, точно спинка скумбрии, водой скользил треугольный парус цвета киновари. Двигавшееся под ним каноэ как раз подходило со стороны открытого моря к разрыву в барьерном рифе. Судя по солнцу, время, вероятно, только перевалило за полдень.

Закурив, я снова опустился на коралловое крошево. Тишина. Помимо шелеста листьев над головой и плеска воды, словно облизывающей берег, до меня изредка доносился лишь смутный шум гуляющих за рифами волн.

Здесь, на острове, где нет подгоняющих срочных дел и не чувствуется смены сезонов, где время течет лениво и размеренно, приходит отчетливое понимание того, что история Урасимы Таро [46] – вовсе не волшебная небылица. Просто нам сложнее усмотреть в темнокожих крепких островитянках то очарование, которое герой сказки усмотрел в героине, – но и только. Интересно, в словаре местных жителей имеется вообще такое слово, как «время»?

Неожиданно спрашиваю себя: что же занимало мои мысли год назад, когда я еще был погружен в стылый туман северного моего края? Прежние заботы вспоминаются как нечто далекое, будто события прошлой жизни. И ощущение проникающего под кожу зимнего холода живо воскресить в памяти уже не удается. Впрочем, и бессчетные беды, когда-то жестоко меня донимавшие там, на севере, свелись нынче к столь же обрывочным воспоминаниям, остались зыбкими тенями за пеленой блаженного забытья.

Так что же, неужели в том и заключается счастье южных земель, о котором я грезил, отправляясь в путь? В радости полуденного пробуждения, в тихом забвении, бездеятельности и отдохновении на коралловом прахе?

«Нет», – внутри ощущается решительное несогласие. «Нет, это не так. Вовсе не праздности, не ленивой истомы искал ты на юге. Забросить самое себя в совершенно новую, незнакомую обстановку и в полной мере испытать пока еще неосознаваемую силу, что скрывается внутри, – разве не в том заключалась цель? А еще – вспомни! – полагая, что регион этот неизбежно станет ареной боевых действий в подступающей войне, ты ждал опасного приключения».

Да. Верно. Вот только горячее стремление окунуться в новые суровые условия как-то незаметно растворилось в ласкающем бризе, и теперь меня окутывают, словно сон, только умиротворение и леность – приятно, расслабляюще, не оставляя никаких сожалений.

«Никаких сожалений? Неужели и правда никаких?» – снова вопрошает тот же недовольный внутренний голос. «Ни в лености, ни в праздности беды особой нет. Если только в самом деле ни о чем не жалеешь. Если полностью освободился от призраков искусственного, европейского, современного. Но в действительности ты всегда и всюду остаешься самим собой. И когда идешь, охваченный холодком, по Внешнему саду Мэйдзи-дзингу [47], под опадающей листвой гинкго; и когда вместе с островитянами жадно набрасываешься на испеченные на камнях плоды хлебного дерева, ты – это всегда ты. Вечно неизменный. Разве что солнце и знойный ветер на какое-то время накидывают на твое сознание плотный покров. Ты думаешь, что смотришь теперь на сияющее море и небо. Возможно, даже самодовольно мнишь, будто смотришь на них теми же глазами, какими смотрят островитяне. Но это бред. На самом деле ни моря, ни неба ты не видишь. Просто без конца повторяешь про себя как заклинание, устремив взгляд куда-то вдаль: „Elle est retrouvée! ― Quoi? ― L’Éternité. C’est la mer mêlée au soleil“ [48] («Нашел!» ― «Что?» ― «Вечность. Это слившиеся воедино море и солнце»). И никаких островитян ты тоже не видишь. Одни только репродукции Гогена [49]. Не видишь и Микронезии. Перед тобой лишь выцветшие обрисовки Полинезии, созданные Лоти и Мелвиллом [50]. И с этакой серой плевой на глазах ты надеешься узреть – что? – вечность. Бедолага!»

«Нет-нет, тут требуется осторожность! – вступает другой голос. –