Атоллы - Ацуси Накадзима

На корабле тут же поднялся страшный переполох. Двое матросов-палаусцев, оказавшихся в тот момент на корме, не раздумывая, нырнули в море и поплыли вслед за беглецом. Оба – крепкие молодые люди, вероятно, чуть старше двадцати лет. Казалось, расстояние, разделявшее беглеца и преследователей, сокращается буквально на глазах. На пляже, в толпе вышедших проводить корабль туземцев, в конце концов тоже, кажется, заметили неладное: разбрасывая ногами белый песок, народ побежал туда, где Наполеон, предположительно, должен был выйти на берег.

Захваченный неожиданным остросюжетным действом, я прислонился к фальшборту и затаил дыхание. Эта сцена тропической погони разворачивалась на фоне мира, полного таких ярких красок, что глаза распахивались сами собою. За происходящим я, должно быть, наблюдал с выражением нескрываемого восторга на лице.

– Да-а, увлекательное зрелище! – послышалось рядом, и я заметил капитана, который, оказывается, в какой-то момент подошел и встал возле нас (не знаю, как так получалось, но сколько мы с ним ни сталкивались, мне никогда не удавалось застать его вполне трезвым). Он тоже смотрел разворачивающееся внизу представление с явным удовольствием, словно это был кинофильм, и умиротворенно попыхивал трубкой. Я невесело усмехнулся, поймав себя на том, что почему-то желаю Наполеону благополучно доплыть до берега и укрыться на острове где-нибудь в зарослях.

Но развязка – вопреки надеждам – оказалась до обидного предсказуема. Когда Наполеону оставалось до берега не больше дюжины кэнов и он уже доставал ногами до дна и мог стоять, его всё-таки настигли. Гадать об исходе борьбы между необычайно щуплым подростком и двумя крепкими молодыми мужчинами не приходится. Я видел, как матросы, подхватив Наполеона под руки, выволокли его на песчаный берег, но там их мгновенно окружили островитяне, и дальнейшее отчетливо разобрать мне уже не удалось.

Офицер был мрачнее тучи.

Тридцать минут спустя, когда отловленный Наполеон под конвоем доблестных матросов вновь прибыл на каноэ к пароходу, ему первым делом отвесили три-четыре звонких оплеухи. Затем связали по рукам и ногам корабельным пеньковым канатом (мальчишка до последней минуты оставался несвязанным) и бросили в закутке между грудой заготовленных для питья очищенных молодых кокосов и плетенными из пальмовых листьев корзинами, в которых, судя по всему, лежали съестные припасы для туземной части команды.

– Гаденыш. Столько возни с ним! – проворчал офицер, хотя сам, похоже, наконец успокоился и даже повеселел.

Весь следующий день погода держалась прекрасная. Пароход шел на юг, суша на горизонте не показывалась.

Наконец, уже под вечер, мы зашли в кольцо островков необитаемого атолла Х. Я предположил, что к необитаемому острову судно подходит ради проверки: вдруг сюда случайно прибило потерпевших крушение. Мне казалось, я встречал подобное предписание в какой-то инструкции по морской навигации. Оказалось, однако, что заход наш обусловлен не столь гуманистическими соображениями. Мне объяснили, что наша цель – проверить по поручению «Южно-Тихоокеанской торговой компании», обладавшей исключительным правом на добычу такасэ-гай [43], не ведется ли в этих водах браконьерского лова моллюсков.

При взгляде с палубы невысокий коралловый островок казался сплошь покрытым бесчисленными стаями морских птиц. Согласившись на уговоры, я решил сойти в компании двух-трех членов команды на берег – и поразился еще больше. Между камнями, на деревьях, посреди песка – всюду были птицы, птицы, птицы; а еще – птичьи яйца и птичий помет. Эти бесчисленные птицы вовсе не думали никуда улетать, даже когда мы приближались к ним. Только если я пытался какую-нибудь схватить, она уклонялась от меня, неуверенно делая два-три шажка в сторону. Те, что покрупнее, были размером с ребенка, самые мелкие – примерно с воробья; белые, пепельные, светло-коричневые, бледно-голубые – на острове собрались десятки тысяч особей десятка разных видов, но – увы: никого из них я (равно как и сопровождавшие меня моряки) назвать не мог. Я просто кружил в счастливом упоении по берегу, преследуя то одну, то другую. И часто – прямо не верится, до чего часто, – умудрялся их ловить. Правда, когда попытался схватить одну большую белую птицу с длинным красным клювом, та, вполне ожидаемо, воспротивилась и тюкнула меня, и всё же я успел поймать, наверное, не один десяток птиц: я ловил их, разражаясь, словно ребенок, радостными криками, и отпускал, ловил – и отпускал. Спутники мои уже бывали на атолле прежде, а потому воспринимали всё спокойнее, однако же размахивали палками направо и налево и без нужды лишили жизни многих пернатых. Возвращаясь на судно, они прихватили с собой – чтобы сготовить и съесть – три подходящих по размеру птичьи тушки и около десятка яиц бледно-желтого цвета.

Когда я, до невозможности довольный, словно мальчишка после загородной прогулки, поднялся обратно на борт, офицер полиции, который на берег не сходил, сказал мне:

– Этот паршивец (он имел в виду Наполеона) со вчерашнего дня дуется и ничего не ест! Руки ему развязывали, предлагали таро, кокосовую воду, а он в сторону еды и не смотрит. Должен же быть предел его упрямству!

И действительно, подросток лежал на том же самом месте, в той же позе, что и накануне (хорошо еще, что определенный ему закуток был укрыт от солнечных лучей). Глаза его совершенно точно были открыты, но даже когда я подошел ближе, он не удостоил меня взглядом.

На следующее утро – пошел второй день, как мы покинули остров С., – судно достигло, наконец, острова Т., конечной точки нашего маршрута и одновременно нового места ссылки юного Наполеона. Неглубокие изумрудные воды в кольце барьерного рифа; на дальнем плане – девственно белый песок и высокие кокосовые пальмы; несколько каноэ, стремительно подплывающих к замеченному еще на подходе судну; островитяне, прибывающие на этих каноэ и подымающиеся на борт, чтобы обменять привезенные яйца и птицу на выложенные моряками товары – табак и рыбные консервы; и, наконец, стоящие на пляже местные жители, с интересом разглядывающие корабль. Всё то же, что при посещении любого другого острова.

Когда встречающие нас лодки-долбленки подошли к судну, полицейский-островитянин сообщил об этом Наполеону, по-прежнему валявшемуся без движения в щели между плетеными корзинами (и к тому времени, как следовало понимать, уже двое суток из упрямства не бравшему ничего в рот), затем развязал подростку ноги и вытащил из закутка. Наполеон покорно встал, но когда полицейский попытался ухватить его за руку, чтобы подвести к начальнику, злобно ощерился и связанными локтями оттолкнул конвоира. От меня не укрылось секундное выражение удивления и даже какого-то страха, промелькнувшее на глуповатом лице полицейского. Наполеон самостоятельно спустился вслед за офицером по сходням. Я с палубы наблюдал за тем, как он перешел в каноэ,