Хайди - Йоханна Спири

солнце растопило на склонах снег, в долине повсюду выглядывали подснежники, а лапы елей на альме снова весело колыхались, освободившись от зимнего груза, Хайди без устали сновала туда-сюда: от двери дома к козьему хлеву, оттуда к елям, потом снова в дом к дедушке, чтобы сказать ему, насколько расширилась зелёная проталина под деревьями, а после этого опять бежала глянуть на проталину, не в силах дождаться, когда же всё зазеленеет и на альпийские луга окончательно вернётся зелёное, цветастое лето.

Однажды солнечным мартовским утром, когда Хайди в упоении бегала взад и вперёд и как раз собиралась в десятый раз прыгнуть из дома за порог, она чуть не упала от неожиданности, столкнувшись в дверях лицом к лицу с пожилым господином во всём чёрном, который глянул на неё пристально и строго. Но, заметив её испуг, миролюбиво сказал:

– Не бойся меня, я люблю детей. Дай мне руку! Ты ведь Хайди? Где дедушка?

– Он вырезает из дерева ложки, – ответила Хайди и распахнула перед гостем дверь.

То был старый господин пастор из Деревушки, много лет назад он хорошо знал Дядю, когда тот ещё жил внизу по соседству с ним. Господин вошёл в хижину и шагнул к старику, склонившемуся над своей резьбой:

– Доброе утро, сосед.

Тот удивлённо поднял голову, встал и ответил:

– Доброго утра господину пастору. – Потом подвинул гостю табурет и продолжил: – Если господина пастора не испугает деревянное сиденье.

Господин пастор сел.

– Давно я вас не видел, сосед, – сказал он.

– Я тоже господина пастора давненько.

– Сегодня я пришёл, чтобы кое-что обсудить с вами, – снова начал господин пастор. – Думаю, вы даже знаете, в чём состоит моё дело, по которому я хотел с вами объясниться и услышать ваше мнение.

Господин пастор замолчал и посмотрел на Хайди, которая так и стояла в дверях, внимательно разглядывая гостя.

– Хайди, поди к козам, – сказал дедушка. – Можешь взять для них немного соли и останься с ними, пока я к вам не выйду.

Хайди тотчас исчезла.

– Ребёнок ещё год назад, а уж в эту зиму точно должен был ходить в школу, – сказал господин пастор. – Учитель вам передавал напоминание, но вы так и не дали ответа. Как вы намерены поступить с ребёнком, сосед?

– Я не намерен отдавать её в школу, – последовал ответ.

Господин пастор удивлённо посмотрел на старика, который сидел на лавке, скрестив руки на груди, и вид имел непоколебимый.

– И что вы хотите сделать из ребёнка? – поинтересовался господин пастор.

– Ничего, она растёт себе и развивается вместе с козами и птичками. Ей с ними привольно, и ничему дурному они её не научат.

– Но ребёнок не коза и не птица, она – человеческое дитя. Девочка хотя и не научится от этих своих товарищей ничему дурному, но и другому ничему не научится. А ведь она должна чему-то научиться, и этому настала пора. Я пришёл, чтобы своевременно сказать вам это, сосед, чтобы вы одумались и за лето смогли приготовиться. Эта зима была последней, когда ребёнок оставался без занятий. Следующей зимой он пойдёт в школу и будет ходить туда каждый день.

– Этого не будет, господин пастор, – непреклонно заявил старик.

– Неужели вы в самом деле полагаете, что нет средства образумить вас, если так упорствуете в ваших безрассудных действиях? – сказал господин пастор, на сей раз с некоторой горячностью. – Вы обошли весь мир и много повидали, многому сумели научиться. Я надеялся встретить у вас больше понимания, сосед.

– Так, – произнёс в свой черёд старик, и голос выдавал, что он тоже выбился из состояния внутреннего спокойствия. – Неужели господин пастор полагает, что следующей зимой я каждое студёное утро буду посылать этого хрупкого ребёнка вниз в пургу и снегопад, ведь тут два часа пути в один конец, а к ночи ей возвращаться в гору, а метёт здесь порой так, что и наш брат задохнуться может на ветру и в снегу, а что говорить про ребёнка? Может, господин пастор ещё помнит её мать, Адельхайд? Она была лунатичка, с ней случались припадки – и чтобы ребёнок от перегрузок тоже получил нечто такое? И вы хотите меня принудить! Да я пойду с этим в любой суд, и тогда посмотрим, кто меня заставит!

– Вы правы, сосед, – примирительно сказал господин пастор. – Никуда не годится, чтобы ребёнок ходил в школу отсюда. Я вижу, ребёнок вам дорог. Сделайте ради него то, что вы давно уже должны были сделать: вернитесь в Деревушку и живите опять среди людей. Что за жизнь тут у вас наверху, в одиночестве и ожесточении против всего мира! А случись что с вами, кто придёт на помощь? Я тоже не могу понять, ради чего вы всю зиму напролёт мёрзнете тут в вашей лачуге и как это может выдержать хрупкое дитя!

– У ребёнка молодая кровь и тёплое одеяло – вот что я хочу сказать господину пастору. И потом ещё одно: я знаю, где взять дрова, и знаю, когда пора их заготовлять. Господин пастор может заглянуть ко мне в сарай, там есть запасы, в моей хижине огонь не затухает всю зиму. А то, что предлагает господин пастор насчёт переезда вниз, это не для меня: люди там, внизу, пренебрегают мной, я ими тоже, мы держимся подальше друг от друга, так-то оно лучше для всех.

– Нет-нет, для вас не лучше. Я знаю, чего вам не хватает, – сказал господин пастор с сердечностью в голосе. – С пренебрежением людей дела обстоят не так плохо. Поверьте мне, сосед. Ищите примирения с вашим Богом, просите у Него прощения, за что сочтёте нужным, и потом сами увидите, как люди повернутся к вам совсем другой стороной и как вам ещё хорошо будет.

Господин пастор поднялся, протянул старику руку и ещё раз сказал со всей сердечностью:

– Я рассчитываю на то, сосед, что следующей зимой вы снова будете с нами внизу и мы опять станем старыми, добрыми соседями. Совсем не хотелось бы применять к вам меры принуждения. Дайте мне руку в знак того, что вы спуститесь к нам и снова будете жить среди нас, примирившись с Богом и людьми.

Дядя Альм подал господину пастору руку и сказал определённо и твёрдо:

– Господин пастор прав по отношению ко мне. Но того, чего он ожидает, я не сделаю. Это я говорю уверенно и бесповоротно: ребёнка я в школу не пущу и сам вниз не вернусь.

– Тогда помогай вам Бог! – с печалью сказал господин пастор, вышел из дома и, понурившись, побрёл вниз по склону.

Дядя Альм был расстроен. Когда после обеда Хайди попросилась к бабушке, он скупо ответил:

– Не сегодня.

Весь день он молчал, а на следующее утро, когда Хайди спросила:

– А сегодня пойдём к бабушке? – он был скуп на слова так же, как и на интонации, и сказал лишь:

– Посмотрим.

Но ещё до того, как опустели их обеденные миски, дверь снова распахнулась.

На сей раз это была тётя Дета. На голове у неё красовалась шляпа с пером, а подол платья мёл всё, что валялось на полу, а валялось в хижине много чего такого, что для платья было совершенно нежелательным. Дядя оглядел её с головы до ног и не произнёс ни слова. Но тётя Дета, как видно, подготовилась к тому, чтобы провести разговор в самой дружелюбной форме, потому что с порога начала восхищаться, как хорошо выглядит Хайди: мол, она её даже не узнала, сразу видно, что плохо ей у дедушки не