Маленький книжный магазинчик в Тегеране - Камали Марьян

Джахангир предложил нам поехать на север и пожить там на нашей вилле хотя бы несколько дней. Пока мы не придем в себя, пока не заживет рана матери, пока мы все не вернемся к более-менее нормальной жизни. Он обещал мне, что будет держать тебя в курсе. Кажется, он не сдержал своего обещания. Конечно. Я знал, что Джахангир был влюблен в меня – пожалуйста, Ройя, теперь уже поздно сердиться. Я не стану утверждать, что не знал. Хотя в те годы мы никогда бы не признались ни в чем подобном. Только не стали бы выражать это чувство словами.

Но я любил тебя. И мне была нужна только ты. Я был готов ради тебя на что угодно. А Джахангир обещал, что поможет нам поддерживать связь. Это он доставлял наши письма. Он стал моим доверенным лицом, моим связным, хранителем наших с тобой тайн. У него было доброе, верное сердце, Ройя-джан. Он старался нас защитить. Больше всего он желал мне счастья – я верю в это. А кто же потом подменил письма и мы ждали друг друга на разных площадях? Первым делом я бы предположил, что это сделала моя мать. Аллах свидетель, она не хотела, чтобы мы поженились. Вот только, Ройя-джан, моя мать все время находилась вместе со мной на нашей вилле на севере. И даже несмотря на все ее страдания, не думаю, что она могла это сделать. Это сделал человек, которому мы с тобой доверяли, но который понимал, что ему надо платить по долгам.

Мать убедила господина Фахри помочь ей. Конечно, я понял это только теперь, спустя десятки лет, когда пытался сопоставить то, что узнал от тебя, с тем, что знал раньше. Потому что он чувствовал себя в долгу перед ней. Ведь в юности он бросил ее, оставил одну, беременную. И она, ну… тогда в Иране не было легальных абортов. Ей пришлось что-то делать самой.

Я хотел сообщить тебе на следующий же день, где я. Я рассчитывал найти где-нибудь телефон, позвонить тебе. Я рассчитывал, что Джахангир тоже передаст тебе привет от меня.

Наутро я вошел в комнату матери. Но даже не успел сказать ни слова. Мне даже не пришлось говорить ей, что я хочу тебе позвонить. Она взглянула на меня и сказала:

– Если ты позвонишь той девчонке и скажешь, где мы, если ты это сделаешь, то знаешь, что будет, Бахман? – На ее бледном лице появилась улыбка. – Я снова это сделаю. И на этот раз до конца. Обещаю тебе. – Она вздохнула и дотронулась до горла. – Оставь ее, Бахман. Ради меня. Если ты будешь с ней общаться, я опять сделаю это.

Я до сих пор помню большую щель в полу гостиной виллы; сквозь нее дул ветер, и по ночам бывало очень холодно, даже летом. Ты ведь знаешь, какие холодные ночи на севере. Отец заткнул щель портьерной тканью «шамад», но это помогало не слишком. Я нарочно сидел вечерами возле щели, чтобы ветер жалил мне спину. Нарочно, чтобы простудиться и заболеть.

Я готовил еду. Мать выходила из своей комнаты и ела с нами. Ее бредовое состояние не проходило. Она постоянно твердила о моей женитьбе на Шахле. Отец, чтобы сменить тему, рассказывал о проблемах премьер-министра Мосаддыка. Я скучал по тебе; мне отчаянно хотелось увидеться с тобой. Но мне было слишком стыдно признаться тебе, что мы сбежали из города из-за суицидной попытки матери.

Несчастье наполняло нашу жалкую виллу, и от него невозможно было никуда деться, совсем как от сквозняка, проникавшего в щель между половицами, как бы отец ни старался ее заткнуть. Меня поддерживали только твои письма. Я не хотел писать тебе о случившемся. Мне было стыдно и неловко. Как мне хотелось, чтобы моя мать была нормальной женщиной, такой, как другие матери, заботливой. Чтобы она поддерживала меня, пришла на нашу свадьбу и позволила нам жить собственной жизнью. Я хотел этого больше всего в жизни. Но она была не такой, как другие матери. Она была сама собой. Она злилась, страдала от депрессии, была жестокой. Она отказывалась оставить меня в покое. Она хотела держать под контролем мою жизнь, твердила, что любит меня и хочет мне добра. Что она была нищей и пожертвовала слишком многим, чтобы позволить мне транжирить добытое ею.

Неужели мой отец стал для нее всего лишь ступенькой, средством достижения более высокого статуса? Любила ли она его когда-нибудь?

В тех письмах я изливал тебе душу. Целы ли они у тебя, Ройя-джан? Хранишь ли ты те письма? Думаю, что нет.

Нам с отцом не нужно было и пытаться одолеть болезнь матери самим. Теперь я это понимаю. Но тогда я был слишком молод. Я беспокоился за тебя. Я отказывался от Шахлы. Чем сильнее мать толкала меня к ней, тем больше я сопротивлялся. И делал это не из-за упрямства, как считала мать. Просто у меня перед глазами всегда стояла ты – с косами, со школьной сумкой на плече. Я слышал только твой голос. Рядом с тобой я успокаивался.

Я был полон решимости жениться на тебе, несмотря на угрозы, болезнь матери, ад, который она устраивала нам. Вот почему я написал тебе то последнее письмо. Мать не могла нас остановить. Она не могла помешать нашему счастью никакими угрозами суицида! Я был сыт по горло и решил сбежать. Мать держала нас в заложниках своими истериками, и я больше не хотел находиться под ее властью.

Она знала, что я ждал тебя на площади. Она знала, что я страшно волновался за тебя. И когда я читал твое последнее письмо и сказал ей со злостью и недоумением, что ты больше не хочешь меня видеть (как я мог ей сказать, что в письме говорилось, что ты не можешь жить рядом с ней?), она рассмеялась. «Вот и хорошо, – сказала она, – ведь я говорила тебе, что от этой девчонки добра не жди». И тут же пообещала устроить голодовку и умереть, если я попытаюсь помириться с тобой, вернуть тебя.

Меня считали «парнем, который изменит мир». Но жизнь растоптала все мечты, планы, идеалы. Ведь я мало служил своей стране. Да, конечно, я был активистом и распространял политические брошюры и листовки Национального фронта. Но как сильно я разочаровался в политике и во всем остальном после переворота 53-го года! И я не ликовал, как другие, когда в 1979 году шаха свергли. Я слишком беспокоился, что станет еще хуже. В конце концов Джахангир сделал больше, чем я. Он отправился на фронт! Он пошел по стопам своего отца и стал врачом. И в войну он лечил раненых в Ахвазе. Он погиб под бомбами. Так что нет, в те недели нашей разлуки я не сидел в тюрьме и не скрывался по политическим мотивам. Я просто пытался удержать мать от самоубийства и ломал голову, как поступить с ее угрозами повторить все снова и с ее безумными планами.

Помнишь, как ты беспокоилась, что нас сглазят? Я тогда усмехался, что это просто предрассудки. Но теперь я оглядываюсь на жизнь, прожитую без тебя, и думаю – кто знает, может, ты была и права? Может, не зря в нашей культуре издавна существует такая боязнь сглаза? Гляди, что случилось с моей матерью.

Даже после того, как я получил твое последнее письмо, где ты написала, что я больше никогда не увижу тебя, не поговорю с тобой, – я не переставал тебя любить. И теперь мне не хочется думать о возможной ошибке – что это не ты написала то письмо. Потому что теперь я уже ничего не берусь утверждать.

А еще, моя дорогая Ройя, когда мы встретились с тобой на прошлой неделе в Дакстонском пансионате, я заметил в твоих глазах беспокойство, что, может, у меня просто проблемы с памятью. Но, пожалуйста, знай. Может, я не помню некоторые вещи – что я ел на ланч два дня назад или какие чертовы пилюли и когда я принимал. Тут мне требуется подсказка Клэр. Но мой разум острый как нож, когда речь идет о том лете и о моем сердце. Тут я помню все до мелочей.

Правда в том, Ройя-джан, что я никогда не был так счастлив, как в те дни, когда мы с тобой были вместе. У меня было много прекрасных мгновений с моими детьми и, да, с Шахлой, но только с тобой я был по-настоящему счастлив. Долгие годы ты была первой, о ком я думал, просыпаясь. Мне многое напоминало тебя. Конечно, я знал, что ты принадлежишь другому, да и у меня есть семья. Но, Ройя, ты всегда была частью меня. С этим ничего не поделаешь.

Мне пора заканчивать это письмо.

Когда я вспоминаю лавандовое небо в тот вечер, когда мы праздновали нашу помолвку, и другие минуты, когда мы были вместе, я поражаюсь красоте этого мира. Но после того, что произошло с нашей страной и, по правде говоря, когда я смотрю на современный мир, то невольно вижу во всем безобразие и жестокость. Я пытался сохранять позитивный настрой, который так ценят американцы, я пытался не превратиться в ворчливого старика! Тут, в доме престарелых, Клэр добра ко мне. Она зовет меня «мистер Бэтмен». Она неустанно слушает мои истории. Я поделился с ней своими воспоминаниями. Даже рассказал о нашей юношеской любви. Мне помогают жить мысли о красоте и привязанности. Я вижу моих детей и внуков, и я счастлив. Все остальное – политика, душевная болезнь, утопившая мою мать, жестокие повороты жизни – ну, в жизни иногда присутствует неприятная изнанка. Когда я думаю так, у меня гаснет всякая надежда.