Маленький книжный магазинчик в Тегеране - Камали Марьян

28. 2013. Подсобка

Письмо Бахмана пришло по почте. Неужели так легко узнать адрес мистера и миссис Уолтера и Ройи Арчер? Достаточно лишь внимательно поискать в Сети? Ройя вскрыла конверт со странным чувством дежавю: она испытала такой же, как в те давние ушедшие годы, восторг, когда села на кухне – и это в семьдесят семь лет! – дожидаясь, когда из магазина вернется Уолтер.

«Дорогая Ройя-джан!

После нашей помолвки я хотел загладить свою вину перед тобой. Меня бесконечно огорчало, что моя мать пыталась испортить наш радостный праздник. Как мне хотелось, чтобы у меня была нормальная мать, добрая, которая не стала бы корежить мне жизнь своими стратегиями, расчетами и бесконечными планами устроить мою судьбу так, как хотела она. А ей хотелось, чтобы я сделал карьеру в этом лживом буржуазном мире, ее идеале. Ее бесконтрольные вспышки ярости приводили в отчаяние нас с отцом, лишали нас сил. Они накатывали подобно силам стихии, урагану, и тогда в нашем доме пропадала всякая видимость мира и покоя. Моя мать была больна. Она нуждалась в помощи. Но мы не знали, как ей помочь.

Несколько дней после нашей помолвки она чувствовала сильное возбуждение, не находила себе места. Отец посоветовал ей заняться каллиграфией. Он научил ее этому в надежде на успокаивающий эффект – чтобы ей было чем заняться, направить свою нервную энергию на что-то позитивное. Что удивительно – ей нравилось. Но ей никак не удавалось добиться мастерства и писать так же, как те, кто с детства учился этому искусству.

Навыками каллиграфии владели лучшие студенты того поколения. В элитарных школах их учили, как правильно держать перо, контролировать руку и проводить линии.

И конечно, потом я обнаружил, какой вред мог причинить этот навык, оценил ту пропасть, которую он создал между нами. Когда несколько дней назад ты пришла сюда, в Дакстонский пансионат, мне пришлось признать реальность своих худших опасений. Моя мать подменила наши письма. Вернее, она их переделала так, чтобы ты пришла на одну площадь, а я на другую. Никому это было не нужно, кроме моей матери, Ройя-джан. Она считала, что ее мир рухнет, если ее сын не возьмет себе в жены девушку, какую она выбрала для него. Но как моя мать добралась до тех писем? Ой, Ройя. Ответом на этот вопрос станет некая история. Позволь мне, сидящему в сумерках жизни в этом доме престарелых, рассказать тебе, что произошло в то лето.

Через две недели после нашей помолвки, в пятницу, матери не сиделось на месте. Она вскакивала, ходила по комнате. Жаловалась, что у нее горит все внутри, что она не может заснуть и слышит голоса. Она требовала холодную огуречную кожуру для глаз. Я чистил огурцы, что мне оставалось? Я клал их ей на веки. Я обмахивал ее бамбуковым веером, как ей всегда нравилось. У меня внутри все кипело, но я суетился вокруг матери в надежде, что она вот-вот успокоится, расслабится, утихомирит своих демонов.

Ничего не помогало. Она швыряла на пол огуречную кожуру. Говорила, что я даже не подозреваю, какую боль ей причиняю, что она хочет лишь одного – чтобы ее единственный сын общался с правильными людьми в высших кругах, чтобы у него была успешная жизнь, а все это принесет женитьба на Шахле. Она бубнила, как выбрала для меня Шахлу, говорила с ее родителями, все распланировала. Я хоть понимаю, от чего отказываюсь и что вообще делаю? Сама она была дочерью торговца дынями, и ее спасло то, что она вышла замуж за инженера, доброго и порядочного, а самое главное – из высшего общества. Разве я понимаю, продолжала она, что такое оказаться на обочине жизни, не иметь ни положения, ни перспектив, стремиться к хорошей жизни, но застрять среди бедняков из-за того, что твой отец неграмотный, из-за того, что ты родился не в том сословии? Я страшно злился. Сама она выскочила из бедности благодаря замужеству, а теперь, вместо того чтобы позволить мне жениться по любви, настаивала, чтобы я схватил ее эстафетную палочку и мчался дальше. Мне нельзя остановиться, повернуться, как будто моя женитьба на любимой девушке как-то испортит ее «успех», которого она добилась, бросив вызов судьбе.

Я поднял с пола увядшую огуречную кожуру, теплую от контакта с ее кожей. Мне было неприятно прикасаться к ней. Я спорил с матерью. Я сказал ей, какая ты умная, что у тебя высокие оценки, что ты усердно училась в школе. Я даже подчеркнул, что твой отец работает правительственным чиновником. И когда я сижу здесь в сумерках и пишу это письмо, мне больно думать, что я говорил те слова. Как будто был обязан убедить ее. Как будто недостаточно одной лишь нашей любви. Я поражаюсь своей бесхарактерности.

Мой отец принес свежий пузырек чернил, подвинул к матери ручку для каллиграфии и умолял ее, чтобы она написала несколько строк любимого стихотворения. Любых, только чтобы она переключилась со своей ярости на что-то другое.

– Если Бахман женится на той девице, я потеряю его. Я это знаю. Ройя не такая, как Шахла. Она не позволит мне сохранить наши прежние отношения. Словно мне мало того, что я потеряла других детей.

Отец сгорбился, услышав это, схватился за голову и замер.

Она выскочила из комнаты. Мы услышали, как она выдвигала на кухне ящики. Потом громко хлопнула дверь ее спальни. Все как всегда.

Мы с отцом сидели и настороженно молчали; ждали, когда рассеется ее гнев и пройдет буря. Я закрыл глаза и мысленно читал стихотворение Руми, чтобы как-то отвлечься. Потом мой нос уловил какой-то сладкий запах. Я открыл глаза. Пахло увядшими розами. Мать вернулась в гостиную, одетая и в макияже. Она вылила на себя слишком много духов. На щеках толстый слой румян. Она держала свою сумочку. Не успели мы с отцом сказать хоть одно слово, как она выскочила из дома.

Иногда, когда она выходила на улицу, мне казалось, будто в нашем доме исчезал удушающий слой сажи. Но на этот раз ничего подобного не произошло. Я не мог пошевелиться. Долго не мог. Я ждал, когда ко мне вернется энергия, чтобы встать и пойти за ней. Отец молчал. Он приуныл. Конечно, мы должны были пойти следом за ней. Кто знает, какие неприятности она может навлечь на себя в таком состоянии? Меня беспокоили ее безопасность и даже выражение лиц людей, мимо которых она пройдет по улице. Мать умела устраивать спектакли.

– Я пойду, – сказал я. – Приведу ее домой.

Я вышел из ворот. Я не знал, куда мне идти. Я проклинал себя за то, что слишком долго сидел на диване, что не побежал за ней сразу. Я не знал, куда она пошла, по какой улице. Потому что была пятница, священный день, люди отдыхали дома или молились в мечети, так что прохожих почти не было видно. Да и что я мог спросить у них? Видели ли они сердитую нарумяненную женщину?

Больше всего я хотел быть рядом с тобой. Хотел увидеть тебя, обнять, почувствовать, что ты рядом. Ноги сами несли меня к твоему дому. Но я должен был найти мать. Как-то раз она зашла к зеленщику и откусила верхушки у нескольких баклажанов, потому что, по ее словам, продавец обращался с ней как с простой крестьянкой-дахати. «Ты обращаешься со мной как со скотиной, вот я и буду вести себя так в твоей лавке!» – заявила она. Я готов был сгореть со стыда. В другой раз она пристала к торговцу свеклой и его юной дочке, когда они везли по улице свою тележку, и сказала ему, чтобы он не спускал глаз с дочери, потому что она может стать проституткой, шлюхой, потаскухой и забеременеть. Когда мать находится в таком маниакальном состоянии, жестокие слова вылетают из ее рта словно змеи, неожиданно и неудержимо.

Я нигде не мог ее найти. Лавки были закрыты на выходной, людей на улицах мало. Пару раз я видел издалека женскую фигуру, но это была не моя мать. Я искал ее, искал, ходил кругами и все больше отчаивался.

Измученный, со звенящими нервами, я пошел в единственное место, где мог успокоиться. Я знал, что господин Фахри иногда проводил по пятницам инвентаризацию в своем магазине или наводил порядок в подсобке. В школьные годы я даже помогал ему распаковывать коробки с книгами и гордился тем, что он называл меня своим помощником.