Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— А мы ему машины дадим!
— Чтобы сломал? Машины я ему и без вас дам… А вы массы эти самые — сразу на печь — сказки рассказывать. Дикость мужику оставляете, он ведь не поймет вас, нет. Четыре расы! Вот он сообразно дикости своей и пойдет в Ломоносовы. Да только застрянет на полдороге в кабаке или на митинге — все равно…
Двадцать пятый год
6
Старику Горпиненке было лет пятьдесят.
Сыновей у него родилось трое.
Когда старик выпивал с уважаемым человеком, он говорил по-русски, старательно чисто, как хохол, считающий русский язык признаком культурного обхождения.
Дочек у Горпиненки было четыре, и все теперь жили за мужьями. Были они сделаны крепко, без изъянов — круглолицые, плечистые, с полной пазухой отборного добра, которое рвалось на волю кормить младенцев нескончаемым щедрым молоком. Было при них все — и по чему похлопать, и во что вдавиться, и от чего одуреть.
Когда батюшка крестил первую, он нарек ее Верой, говоря:
— Будет у тебя еще Надежда и Любовь. Но, полагаю, на сем ты не остановишься, сыне, ибо горяч телом. Молись Богу — в Нем твое спасение.
И действительно, дочки посыпались из жинки одна за другой. И крестя последнюю, батюшка задумался:
— Превзошел ты святцы, сын мой. Bipa в тебе э, Надiя, Любов э, а ты як сказывся.
И нарек новорожденную Софией.
И Вера была, и Надежда, и Любовь, а в хате не густело.
Но все же и при бедности Горпиненко стоял на своих ногах, имея двух лошадей и собственный двухлемешный плуг. И то, надо сказать, помогал ему тесть, и помогал с охотой, поскольку видел в молодом зяте работника.
Горпиненко женился по горячей любви. Тесть при своем немалом клине земли и кузнице на дороге мог бы выдать свою единственную дочку более выгодно. Но случилось так, что Марийка не дождалась благословения, и когда братья ее били Горпиненку за самовольное распоряжение честью сестрицы — прибежала с ножом, обещая решить себя и мать родную, и отца, и братьев.
Тесть был мужик рассудительный. Он явился вовремя и увидел дочкина ухажера, лежащего без памяти, а над ним и саму дочку с ножом, как тигрицу. И еще он услышал слова, которые она кричала, не боясь ни братьев-молотобойцев, ни отца, ни Бога. Тесть унял детей и велел Горпиненке присылать сватов. При таких словах Марийка бесстыдно кинулась на своего побитого суженого и стала его обнимать-целовать, ровно не было рядом ни отца, ни братьев. Все, конечно, ушли от стыда, а она три дня откачивала его в клуне, куда его завели, чтобы проучить, и где он теперь отлеживался, мечтая поскорее встать на ноги.
Тесть был умный мужик. Он как-то сделал так, что из позора, висевшего над семейством, получилась как бы слава о такой любви, что хоть песни про нее пой. А чтобы не было у людей никаких сомнений насчет самоуправства против отцовской воли — прирезал в приданое дочке десятину земли, будто только о том и мечтал, чтобы зятем его был Горпиненков Гришка.
Но братья, Василь и Петро, не смея при живом отце противиться, все же таили против Горпиненки злобу. И особенно после той десятины. Кузню свою они мало-помалу развернули до того, что теперь не то что коней уже не ковали, а прямо брали подряды в экономиях ладить локомобили, молотилки и даже паровые мельницы. А когда статский советник Циммельгоф задумал строить в своей экономии электрическую станцию — братья были призваны в подручные к специально вызванному из самого Санкт-Петербурга инженеру.
Умирая, тесть не забыл зятя, которого полюбил за его любовь к Марийке и за то, что был работящий. Он оставил и ему долю по завещанию. То есть не ему, а лично дочке и внукам. Братья жили небедно и имели больше, чем показывали. Хотя и показывали немало. У Василия детей не было, Бог не дал, а у Петра рос сынок Микола. Кузницу свою они расширили, достроили, прибили к ней вывеску: «Механические мастерские Лановой и сыновья. Сельскохозяйственные машины и плуги» — и ходили в картузах с молоточками.
Жили они уже не в хатах, а в доме, на манер немецкого, с высокой шатровой стрехой, под черепицей, вход с двух сторон, чтобы у каждого было свое помещение. Землею братья не занимались, отдавая ее в аренду мужикам. Занимались они также скотопромышленностью — скупали у казаков завалящий скот и отпаивали его бардою с сахарного завода Терещенки. Зиму откармливали, а к весне являлись к Лановым прасолы угонять стадо крепких полубычков, которые сверкали сытостью, как намыленные.
Когда объявили японскую кампанию, братья Лановые нашли момент посчитаться с Гришкой Горпиненкой я не отдать ему положенного по наследству. Они заявили, что ни единственную сестру свою, ни племянников в обиду не дадут, прокормят и долю им выплатят, когда приспеет полнолетие.
Горпиненко поехал в Мукден бить японцев. На что ему были эти японцы, он не думал, а думал только о жене и детках, отчего быстро попал в плен. И еще он думал о братьях Лановых, в которых видел истинных врагов своих, а не в этих косоглазых бедарях, с которыми его свела судьба.
Вернулся Горпиненко почти через два года и увидел, что земля его заарендована, а жена и девчатки живут бедно, несмотря на таких родичей.
Но было это давным-давно, было да сплыло. Время как бы затуманило прошлое, и теперь, при Советской власти, жизнь старика Горпиненки протекала так, будто была это жизнь другого человека.
7
Восемнадцатого апреля двадцать пятого года вышел закон — «Временные правила об условиях применения подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах».
Должно быть, власть додумалась наконец, что справный мужик никак не обойдется без батрака. На том стояло и стоит крестьянское дело, чтобы был хозяин и был работник. И то, что аккурат к севу яровых подоспел такой закон, принесло облегчение, как подарок на пасху.
Хорошо бы, конечно, пораньше, на масленую, когда за блинами можно бы подговорить кого поработящее, принанять с миром. Но и на том спасибо. И еще облегчение пришло от того, что большевики, должно быть, отмахались наганами и маузерами и захотели кушать, как все люди. Вспоминали, будто Ленин, прежде чем затворить очи, провозгласил внятно — все слышали: нэп серьезное дело и пущай будет.
Но Гудзь, постоявший в почетном карауле у гроба
