Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Вон ты куда! — засмеялся Юрский. — Мама его виновата. Законы наследственности. Гены.
— Бабка! Бабуля его виновата! Не училась минному делу, старая ведьма! — взвизгнул Горбач.
— Но бабка. — вздохнул Прищемихин. — Я виноват. Моя вина.
Не спеша надел гимнастерку и вышел из казармы.
* * *
В субботу, после ужина, все ушли в кино. Прищемихин сидел в казарме, писал письма. Это отнимало много времени, приходилось жертвовать развлечениями. Прищемихин писал письма регулярно раз в неделю и за все время службы установленных самим собою сроков не нарушал. Писал обычно по трем адресам. Матери — домой или в тот город, где она в данный момент находилась (солдатские письма уходили в Париж, Лондон, в далекую Австралию, где мать выступала с докладом на научном конгрессе. Иногда блестящие европейские, шумные восточные и азиатские столицы сменялись Ханты-Мансийском, Салехардом, безвестными поселками Сибири, Крайнего Севера, Дальнего Востока).
Матери Прищемихин писал письма ровные, с веселинкой, чуть-чуть покровительственные, терпеливо снисходя к женской неосведомленности в сложных ротных проблемах. Выходило, что службу он несет скромную, подчас связанную с командировками, но абсолютно безопасную, нечто вроде технической инспекции — проверка специальных приборов или установок. Мать понятия не имела о пиротехнике, ее жестоком смысле и жестокой сущности, и радовалась, что Костенька на тихой технической работе, а не летчик или моряк, где может всякое случиться. Сын исправно сообщал о здоровье, прочитанных книгах, фильмах; получая теплую весточку, золотоволосая русская красавица с гордой осанкой успокаивалась и веселела, письма сына живой теплой кровью вливались в материнские вены. Иначе быть не могло: крест, который она гордо и красиво несла вот уже треть века, слишком тяжел…
Из-за этого приходилось Прищемихину как-то выкручиваться перед товарищами на заводе. Опасаясь, что кто-нибудь из друзей проговорится матери о его профессии, Прищемихин был вынужден обманывать и их, стыдясь содеянного, — здоровый малый, а сумел «пристроиться». Пробелы восполнял за счет спорта — по этой части у Прищемихина были существенные достижения: второй год выигрывал окружные первенства по тяжелой атлетике. Получал кубки, грамоты, спортивные медали.
Но, если разобраться, и тут не все было гладко. Тренер Прищемихина был недоволен: способный спортсмен «примерз» к одной точке и вот уже год с нее не сдвинется. Подопечный не растет, над собой работает, но не в полную силу, не стремится к новым рекордам, лучшим результатам, приклеился к одному весу. Тут что-то не так.
Тренер прямо спросил об этом у Кости и услышал поразительный ответ.
— Не пойму я тебя, Прищемихин. Вялый ты какой-то, снулый. Как рыба на бережку. Сложен, как древнегреческий бога на весы становишься — прогибаются, а к штанге колец не добавляешь. Прошлыми достижениями живешь, рекорды не ставишь…
— Вас не устраивают мои результаты? — Прищемихин натирал ладони канифолью. — Кубков у меня целый набор.
— Это верно. Но почему вес не набираешь? Люди вперед идут, а ты на месте топчешься. В чем дело?
— А зачем вперед идти?
Тренер потер лоб.
— Как это? Люди растут, Сергученко уже за границей дважды выступал, а ты? Ты же сильнее, у него мышцы дутые, культуризмом накачал, а ты — литой. Теряешься, Прищемихин. Может, нарочно тянешь, чтобы мировой рекорд добыть?
— Не тяну я…
— Так в чем же дело?
— Видите ли, спорт для меня — не самоцель.
— Что?
— Не основное, не первостепенное…
Тренер усиленно растирал виски, широкие костистые скулы; глаза беспокойно бегали. Уж не собрался ли переметнуться? Скоро отслужит, в Москве спортивных обществ много, такого перспективного парня враз окрутят.
— Не главное?! Что же тогда? Может, в артисты метишь? В цирк? Данные, конечно, имеешь, только для этого опять же надо расти, систематически тренироваться, выкладываться…
— Я же сказал — спорт для меня не самоцель.
— Так что же для тебя самое-самое?.. Есть оно?
— Есть. Но вы не поймете. Да и другим не объяснишь.
Тренер обиделся.
Но отцу Прищемихин писал все как есть. Письма писались легко, рука бегала по бумаге, ровные, словно строки донесения, ложились строчки. Не утаивал малейшей подробности, единственное, что позволял себе, больше рассказывал о других, свою роль не преуменьшал, просто старался о себе говорить вскользь, значительно реже, чем о товарищах по расчету, отделению, взводу. Отец — солдат, поймет. Все поймет как надо! Он должен быть в курсе. Прищемихин подробно сообщал о всех операциях, в которых участвовала его рота, отец должен видеть, ЧТО делается сейчас в армии, знать тех, КТО в при служит. Подробно описывая схватку с бомбой или снарядом, Прищемихин характеризовал не только калибр и взрыватели, но и всесторонне оценивал каждого товарища, его отношение к делу, слабые и сильные стороны, удачи, успехи, достижения, победы. Письма старшего сержанта Прищемихина отцу, сложенные в единое целое, явили бы собой на редкость интересный документ — боевой журнал взвода с такой обстоятельной, подробной, любопытной информацией, что она представила бы немалую ценность для историка, журналиста или писателя: то был концентрированный, высокоэмоциональный, профессионально грамотный рассказ специалиста о работе маленького боевого коллектива, и как знать, не легли ли бы эти многочисленные письма — отец связывал их бечевкой, укладывал стопками по месяцам: октябрьские, ноябрьские, — в основу захватывающей повести или романа, который читали бы запоем, затаив дыхание, как необычный, остросюжетный детектив?
Но если найдется писатель или журналист, который написал бы подобную книгу, произведение это, на редкость, быть может, увлекательное, способное вызвать восторг у мальчишек, на деле оказалось бы очень односторонним.
Такое произведение, даже при наличии у автора таланта, умения, честного отношения к работе, невозможно было бы назвать настоящим произведением искусства, так как оно получилось бы показным и парадным, в нем недоставало бы одного и предельно важного — истины.
ВСЕХ солдат взвода Прищемихин рисовал умелыми, мужественными, стойкими и бесстрашными воинами. Это, конечно, правда. Но солдаты — люди, со всеми, присущими людям слабостями и недостатками. Им дано ошибаться, поступать подчас нелогично, неправильно (именно такое с ними неоднократно случалось), однако об этом не писал Прищемихин никогда. В его письмах солдаты выглядели слишком удачливыми, — нет, не эдакими суперменами рисовал их старший сержант, он просто безжалостно вымарывал все, что могло заронить у отца хоть каплю сомнения в правильности действий того или иного бойца, — отец должен видеть армию мощным орудием, предельно отлаженным, отшлифованным, идеально отрегулированным механизмом, машиной, не знающей поломок и дефектов. Костя тоже хотел видеть армию именно такой, к этому стремился, в этом заключалась его задача, цель, но он знал, что жизнь многогранна и постоянно корректирует любую программу. Но отец не должен
