Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

— С карабином? Нервы у Коркина сдали, а у любого военнослужащего, тем более у командира, они должны быть стальными. Хочу добавить, что Дисциплинарный Устав Вооруженных Сил СССР подтверждает в случаях исключительных, не терпящих отлагательств, правомерность применения оружия. Позвольте процитировать. — Градов достал из полевой сумки Устав. — Вот. «Когда действия того, против кого применяется оружие, направлены к срыву боевой задачи либо создают реальную угрозу жизни военнослужащих и гражданских лиц…» А чем могла обернуться безответственность Солёнова, если бы двигатель заглох не на окраине, а в центре города? Тем не менее в данном конкретном случае Коркин не прав. В этом случае крайние меры вовсе не требовались, они практически были не нужны. Ведь Солёнов не отказывался выполнять приказ, а Коркин вознамерился его застрелить из мести за угрозу своей жизни. Коркин не сдержался, разгулялись нервы, и я его за это осуждаю. Позор! У бойца должны быть нервы стальные. Однако в принципе, если того требуют обстоятельства, я за применение оружия!

К трибуне подошел Бурочкин. Он долго не мог начать:

— Я буду говорить в развитие сказанного Прищемихиным. Я тоже не верю Коркину. Более того, не считаю его порядочным человеком!

Поднялся страшный шум. Горбач заорал:

— Ты же с ним дружишь?!

— Такой у меня друг, — печально улыбнулся Коркин. — Запахло жареным — и переметнулся.

Бурочкин выпил воды. За ним следили настороженно, недоброжелательно. Бурочкин поставил стакан.

— Коркин человек не откровенный. Говорит одно, а думает — другое. Здесь подчеркивали, что он к службе относится добросовестно…

— Скажешь — нет?

— Скажу — да. Да, добросовестно. Но почему? Лишь потому, что надеется с помощью армии сделать карьеру. Все и вся он оценивает исключительно с одной позиции: выгодно или невыгодно, что я с этого буду иметь? Такой потребительский подход у него ко всему, даже к самому святому. Когда старшина разминировал «ловушки», — помните, тогда ребят отослал под благовидным предлогом и сам все проделал? — Коркин впоследствии утверждал, что Семен Михайлович рисковал, чтобы заработать характеристику к пенсии. Этот пример характерен, в нем весь Михаил. В любом явлении, событии он прежде всего старается определить цену, ищет его стоимость и кому оно выгодно.

Так же он относится и к людям. Все мы внаем, что Коркин не любит Тимашука, это не секрет. И вот однажды, чтобы насолить Анатолию, Коркин совершил подлость, рассказал девушке Тимашука, что у того судимость. И сделал так ловко, будто нечаянно проговорился. Но цель у него была — навредить, напортить, поссорить Тимашука с Наташей. Ты, Толя, конечно, не догадываешься, но устроил тебе это Коркин!

— Да знаю я! Кто тебя, Витек, за язык тянет?! — Тимашук сделал досадливый жест. — Зачем на собрании об этом говорить?

— Знаешь?! Наташа рассказала?

— Коркин сказал.

Бурочкин ахнул, зал угрожающе загудел. Коркин поглаживал больную ногу, озлобленный, насмешливый. Бурочкин заторопился.

— Ничего не понимаю! Как же так, Толя?! Расскажи собранию.

— Нечего рассказывать. Ничего особенного не случилось. Морочишь ты, Бурочкин, головы всем. Экий ты… Ну, сказал мне Мишка, повинился сто раз. Бывает. Никаких претензий к Коркину у меня нет. Ошибся парень, потом осознал, что поступил плохо. Что было, то прошло и быльем поросло, зачем ворошить?

— Понятно, ребята? Вот до чего докатился наш король карабина! — прокричал Горбач.

Председательствующий погрозил пальцем: не нарушай порядок!

Бурочкин совсем растерялся: Тимашук начисто подорвал его позиции, разрушил стройное сооружение. Смущенный, красный, как ошпаренный рак, вернулся он в зал.

Слово взял Горбач:

— Сумбурное сегодня собрание и довольно противное. Никакого настроения присутствовать нет. Не люблю в чужих делах ковыряться и не умею, но приходится, потому что много тут неясного и туманного. В отношении Солёнова — согласен. Крепко наказать! Всыпать, чтоб всю жизнь чесался. А с Коркиным не ясно, мы еще как следует не разобрались. Я о нем по-разному думал — и так, и эдак. Сегодня Бурочкин начал интересный разговор, вернее, начал его Прищемихин, а Бурочкин продолжил, но сел в лужу, и вопрос скомкали. А о Коркине надо нам хорошенько покумекать. Выползень он!

— Горбач! Ты на собрании, не забывайся.

— Слушаюсь. Выползень он, скользкий-скользкий. Не ухватишь. Вьюн. Но схватить его нужно, большой эгоист. Бурочкин здесь правильно излагал, только не с того начал, и его сбили…

— Ты же сам ему мешал!

— Дурень был, что мешал! Теперь понял. Конечно, Тимашук мог бы выступить, но не хочет, замешано личное. А почему комсорг молчит, непонятно. Я считаю, что Коркина надо обязательно обсудить, душа у меня к нему не лежит. Выползок…

Горбач шумно высморкался. Предложение его прошло большинством голосов.

Собрание затянулось, выступить пожелали многие, и каждый, воздав должное Солёнову, обрушивался на Коркина. На трибуну вышел Градов.

— Сегодня много говорили о рядовом Солёнове и младшем сержанте Коркине. Я хотел бы остановиться на другом, сказать о взводе в целом. Думается, мы все страдаем заболеванием, которого могли бы избежать, если бы методы подготовки солдат у нас несколько изменились…

Зал насторожился.

— Не стану затрагивать систему боевой подготовки моряков, танкистов, ракетчиков, она мне известна лишь в общих чертах, хотя убежден, что у нас есть немало общего. Хочу сказать о другом. В Вооруженных Силах делается все, чтобы готовить солдата в условиях, максимально близких к боевым. У нас в подразделении наблюдается некоторая, я бы сказал, снисходительность. Занимаемся на учебных боеприпасах, ищем приборами болванки, всякие железки, разбираем макеты взрывателей, то есть играем в интересные игрушки…

— По-твоему, учиться надо на боевых?! — не выдержал Гай.

— Я этого не говорю. Учиться надо на макетах, но это должен быть лишь этап, после которого, подчеркиваю: не сразу, а впоследствии нужно переходить к учебной работе с настоящими боеприпасами.

— Вот это да!

— Утопия, — заметил Юрский. — Притом опасная.

— Да, дело сложное и опасное. Но опасность оправдала. Учить солдат должны люди опытные, знающие, и пользы будет значительно больше, а главное, никакие неожиданности не застанут нас врасплох, солдаты будут готовы в любую минуту выполнить приказ Родины. Повышение боеготовности — вот чего мы добьемся! Боеготовность — это основной показатель силы и возможности армии.

— Слушая вас, командир, можно подумать, что сейчас положение иное, — заметил Доценко. — Она ведь и сейчас есть, наша повседневная боеготовность.

— Есть, конечно. Но боеготовность будет постоянно повышаться. Именно в этом направлении и надо работать. Помнится, кто-то из великих русских полководцев на учениях на каждые сто холостых патронов приказывал выдавать один боевой, и нерадивые, легкомысленные солдаты, которые раньше окапывались по принципу «лишь бы отделаться», вынуждены были отрывать окопы полного профиля и выполнять свой маневр в полном соответствии с уставами.

— Так то было за царя Тымка, когда земля была тонка, —