Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

— Школяров не трогай, — притворно рассердился Бычков. — Сочувствовать должен: после армии попотеем на экзаменах.

— Не лезьте в институты.

— Может, в таксисты податься?

— Тебя, Юрский, в таксомоторный парк не возьмут. Пассажиров заговоришь до потери сознания. Плесни-ка чайку, студент, а ты, Бурочкин, подкинь хлебца.

— У нас самообслуживание. — Бурочкин отвернулся. Когда же это кончится?! Все давно перестали его склонять, а Солёнов нет-нет и припомнит какой-нибудь промах.

— Витюнчик! — Солёнов облапил Бурочкина, как медведь. — Шутка в нашей военной профессии вроде хрена к холодцу. Не серчай. А хлеб все-таки передай, сделай милость.

Позавтракав, Градов и Доценко закурили. Старшина с наслаждением затягивался, пускал дым крупными кольцами. Градов думал о предстоящем инструктаже. Говорить с солдатами нужно дружески. Предстоит проявить максимум умения, выдержки и мужества — сверлить огромную бомбу, начиненную почти тысячей килограммов сильнейшей взрывчатки. Надо ободрить солдат теплым напутственным словом, отечески проникновенным, добрым. Но как?! Градов привык отдавать приказания, привык командовать. С подчиненными говорил строго официально, в редчайших случаях «срываясь» на «штатский» тон. Сейчас необходима задушевная беседа.

— Командир, — сказал Доценко, — просветите хлопцев. О мерах безопасности, про инструкцию. Як положено. Но це само собой, а вы побеседуйте з ними, як с хорошими приятелями. У вас в школе друзья были?

— Конечно.

— Добре. Так вообразите, что перед вами не солдаты, а хлопчики, с кем вы по чужим садам шастали.

Градов возмутился, хотел резко одернуть старшину, но вдруг, к своему ужасу, вспомнил: был такой грех… Градов открыл рот, но тут же сжал зубы. С ума сошел старшина?! В офицерском училище, еще задолго до него, усвоил Градов старую истину: солдату должно приказывать. Отдавая приказание резким, «командным», требовательным голосом, знал, что приказ будет выполнен. Как же можно в армии, да еще в такой ответственный момент, вдруг заговорить с солдатами «по-граждански»? Панибратство. Эдакое похлопывание по плечу: «Будь другом, сделай, пожалуйста, вот это и это…» Воспитываясь в семье кадрового военного, Градов с детства впитал любовь и уважение к дисциплине, к строжайшему соблюдению уставов. Поговорить, как с «хлопчиками, с кем по чужим садам шастали»!..

Нет, невозможно! Прямое надругательство над Уставом. Однако следует как-то смягчить, старшина не так уж не прав. Нужно поговорить с солдатами по душам, подобрать какие-то теплые слова. Какие? Черт, самое время их подыскивать!

— Будьте осмотрительны… ребята. (Дорого достались служаке-лейтенанту эти слова, едва выговорил.) Берегите себя. Думайте над каждым движением, действием. Ошибку не исправишь… Не забывайте, что в бомбе часовой механизм. Он давно остановился, выведен из строя, тем не менее периодически прослушивайте бомбу. Посверлите, послушайте, при малейшем подозрительном звуке сигнальте. Немедленно!

— Не беспокойтесь, товарищ командир, все будет хорошо.

— Спасибо, ребята…

Досадуя на собственную слабость, Градов скомандовал раскатисто и грозно:

— По местам! Коркин, ведите отделение.

— Слушаюсь, Отделение, шагом марш!

Градов взял дрель. Примерился. Пустил. Заскрежетал, завизжал прочный металл, дрель работала на больших оборотах, тонко взвизгивала, оскользаясь, звенела. Офицер выключил дрель, припал ухом к бомбе: тихо. Градов передал дрель Коркину:

— Давай! Пятнадцать минут. Каждые три минуты прослушивать и докладывать.

Коркин приложил сверло к незначительному углублению, смахнул горстку металлических опилок, они рассыпались серебристой пылью. Включил дрель. Работал четко, умело, в точности выполнял указания командира. Через четверть часа его сменил Бычков, Бычкова — Юрский. Бурочкин стоял в стороне, его не замечали.

Когда Коркин принял дрель у Тимашука, Бурочкин не выдержал:

— А я? Почему мне не даете?

Градов покачал головой, и Бурочкин потерял самообладание:

— До каких пор будут меня опекать?! Это невыносимо, оскорбительно! Я комсомолец! Дайте мне работу, такую, как всем. Не хочу оставаться в стороне, стыдно перед товарищами. Это просто издевательство!

«Нашел время, цыпленок!» Градов побагровел.

— Сядь. Сейчас тебе воды подадут, солдаты сбегают, А дрель пока отдохнет. Такой вариант тебя устроит?

У Бурочкина задрожали губы. Градов смягчился, положил ему руку на плечо:

— Эх, Витя, Витя…

— Простите меня…

— Пустяки… Чей черед? Бычкова? Ладно, пусть идет, Юрский тоже. А товарища Горбача мы потесним, впишем товарища Бурочкина. Почему? Очень просто — для соблюдения алфавита! Довольны, Горбач? Не ворчите, работы всем хватит. Готовься, Бурочкин, не пропусти очередь. Гляди в оба, зри в три. Есть у нас ловкачи-горбачи, мигом обставят.

— Дался вам Горбач! Горбач всегда как штык.

И вот дрель у Бурочкина бьется, как живая. Не завалить! Сверлить правильно. Держать дрель отвесно, не поломать сверло. Вот это работка! О такой Витя мечтать не мог, молоток держать не умел…

Прошло несколько минут. Бурочкин думал не о грозящей опасности, а как бы не напортить. Когда привык, приспособился, прорезались тревожные мысли.

Как поведет себя бомба? Дрель вибрирует, вызывает непрерывное сотрясение. Немецкие военные инженеры славились не только великолепным знанием дела, скрупулезной точностью, но и чрезвычайной изобретательностью. А если в бомбе вмонтирована долговременная, тщательно замаскированная хитроумная ловушка? Может, фашисты нарочно устроили, чтобы бомба взрывалась не сразу после падения, а сработала значительно позже, когда ее попытаются обезвредить?

Бурочкина лихорадило. Руки тряслись то ли от вибрации сверла, то ли от страха. Минуты тянулись томительно. Бурочкин расслабился, наклонил дрель, сверло завизжало, — вмиг солдат облился горячим потом. Жестоко выругав себя, выправил дрель. Сердце гулко колотилось, в висках стучало, уши пылали. Есть детская игра, сверстники увлекались ею в начальной школе. Полагалось встать в угол и не думать о белом медведе. Играли на честность, каждый должен откровенно сказать, о чем думает, стоя лицом к стене. К удивлению мальчишек, едва они становились в угол, стараясь не вспоминать об обитателе полярных широт, в памяти всплывал длинномордый, пушистый, косолапый хищник, и прогнать его было невозможно. Сейчас повторилось то же самое: Бурочкин приказывал себе забыть о бомбе, но это не удавалось.

Но белый медведь помог, прошло еще несколько минут. Вроде пора сменяться, а сменщика нет. Заснул, что ли, командир?! Раздался резкий, сухой щелчок. Солдат выронил дрель, вытаращил глаза. Клацая зубами, подобрал инструмент, автоматически обтер налипший песок. Держал дрель в вытянутых руках, оглохший от бешеных ударов сердца. Подошел Коркин. Бурочкин ошалело уставился на него.

— Ты зачем здесь? Что надо?

— Сменить тебя пришел. Э, что с тобой, Витя? Ты какой-то такой. Живот схватило?

— Сту-чит…

— Кто?!

— Стучит. В этой, как ее… В ней!

— В бомбе?! — Коркин сжался, бледность омыла щеки. — Замри! — Он припал к бомбе. От тишины звенело в ушах. Коркин облегченно вздохнул. — Галлюцинации. Перетрудился, Витюша. Иди отдыхай, я посверлю. Ох, черт! Что это?!

Снова сухо щелкнуло. Коркин завертелся, как обожженный. Щелк! Щелк! Щелк! Коркин попятился, побелел. И вдруг расхохотался до кашля, до рвоты; полились слезы, а он смеялся:

— Шишки! Шишки-пышки-растопышки!.. Ну, потеха!

Легкий ветер,