Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Зимою, как раз в дни Кобиного семидесятипятилетия, случился второй съезд писателей. Писатели длились поставить свое творчество на службу новым временам, поругивались, сводили счеты. Шолохов учил, как жить, Гладков причислял себя к молодым, ибо не желал стареть, Эренбург разъяснял, почему иссякает буржуазная литература, — разгадка была в распаде буржуазного общества, в том, что буржуазных писателей окружает духовно оскудевший мир.
Шолохов не только учил жить. Он еще объяснял злобствующим врагам коммунизма, что советские писатели пишут не по указке партии, а по указке сердца, которое принадлежит партии.
— Художественно, — одобрил Чернецкий, — должно быть, примеривается к новому начальству — как оно отнесется к экспроприации «Тихого Дона»… Главное, братец, чтоб сердце принадлежало кому надо на данном отрезке исторического пути…
Иванов бродил по длинным вестибюлям Колонного зала, где толклись знаменитые литераторы. Эренбург сутулый, надменный, желтые мешочки на желтом лице, не ходил — шаркал подошвами. К нему приблизился носатый седой старик, улыбнулся впалым ртом:
— Льем вино новое в мехи старые, Илья Григорьевич?..
Эренбург ответил скрипучим голосом, не глядя на старика:
— Да и вино не новое… Кинзмараули…
Иванов рассказал об этом Юлии Семеновне. Вести, переносимые прежде с трусливой усмешкой, теперь вдруг переносились с открытым злорадством, и это ее возмущало. Она считала подспудные вести неприличными для человека, который дорожит своим достоинством. Она вообще не признавала никаких тайн, кроме тех, которые существовали из высших интересов и представляли собою сокрытое достояние державы. Однако была убеждена, что пока еще не все должны знать все. И то, что сын ее нарушал это естественное правило — прежде, в ушедшее время, ввергало ее в ужас, а теперь огорчало: как же он собирается жить на свете?
В конце года явилось письмо от Лауры:
«Дорогая мамочка! Вообрази, меня вызвал кум и сказал: что же ты мать свою забыла? Я сначала испугалась за тебя, но кум сказал: ты матери почаще пиши, она у тебя старая большевичка, а старых большевиков обижать не положено. Мамочка, я тебя не обижаю».
Какой кум? Почему — кум? Что за язык?
Юлия Семеновна удивилась, увидав, как капля шлепнулась на бумагу, растворяя буквы, написанные химическим карандашом.
Лаура вернется! Конечно, Лаура вернется! Юлия Семеновна не помнила, что так сказал ей Павел, тогда, в те дни, в больнице. Ей казалось, она была уверена, что так оказал ей Коба, когда она пришла к нему умолять за свою девочку. Значит, Коба должен был умереть, чтобы выполнить свое обещание?
— Настя, — тихо позвала Юлия Семеновна.
Настя явилась вмиг, как ждала за дверью:
— Юличка Семеновна! Лаурочку выпустят! Увидите, еще и Карл Яковлевич прибудет!
— Глупышка… Как он может приехать… Он же… Его же…
— Вот увидите! Вот увидите!..
Пятьдесят пятый год
4
Пятьдесят пятый год начался с чистого праздника Владимира Алексеевича Каблукова. Старинный школьный друг Володичка, Вовик, Каблук сделался крупным комсомольским деятелем, что всколыхнуло в Иванове чувство, похожее на завистливую гордость.
В Большом театре собрались представители молодежи, ибо вся молодежь поместиться в зале не могла, а должна была, поскольку всю ее взволновал и окрылил призыв Родины ехать на освоение целинных и залежных земель. Присутствовало все правительство, и речь перед молодыми людьми держал Никита Сергеевич Хрущев.
Иванов был в театре, однако к Каблукову не пробивался, решив сделать старому дружку подарок: поехать, написать — пусть сам увидит, что и Иван — не без понимания исторических условий. А там, может быть, с помощью школьного кореша, Иванов станет лицом заметным. Впрочем, о том, кем он станет, Иванов думать не умел. Что-то расплывчатое, неясное, но, безусловно, хорошее, мелькало в его воображении.
Радио трубило новую песню: «Едем мы, друзья, в дальние края, будем новоселами и ты и я!»
Иванов и сам не прочь был стать новоселом. Он будет работать в районной газете, может быть, даже редактором. Анна — в поликлинике. Танька вырастет там, в степи, в ковылях, научится скакать на коне. Делясь с Чернецким своими планами, он даже сказал — на мустанге. Чернецкий поправил:
— На лошади Пржевальского.
Цинизм брудера злил Иванова.
— Перекати-поле — основа государства, — сказал Чернецкий.
Анна поддерживала одну сторону мужниных мечтаний: уехать из отчего дома, где верх брала Наталья — мягкая, ласковая, вкрадчивая, но — невыносимая. Однако было бы лучше, если бы целина эта находилась в пределах Москвы. Второй части своих размышлений Анна не высказывала, надеясь и на то, что муж остынет, и на то, что жизнь сложится сама по себе.
В августе Иванов взял командировку и поехал в Казахстан.
5
Гурский, напутствуя Иванова в дорогу, пошучивал:
— В ЦК зайди, к Лене Брежневу, привет от меня передай…
Иванов на войне служил одно время в войсках восемнадцатой армии, как Гурский, как Чернецкий, но полковника (или подполковника) Леню Брежнева — красавца и рубаху-парня, начальника (или заместителя начальника) политотдела — как-то не запомнил. Иванов не запоминал начальников и вообще не был пригоден к восприятию начальства. Он позабыл, что видел впритык не только Гречко, но и самого Жукова, и, кажется, даже Кагановича.
Обратил внимание Иванова на бывшего начальника политотдела армии лет пять назад братец Чернецкий, когда Леня Брежнев уже сидел в Президиуме ЦК и был секретарем:
— Ты что? Не узнаешь его? Нет, братец, ты никогда не сделаешь карьеры!..
Леню Брежнева после смерти Сталина, как бы не в тот же день, шуганули из президиума, и он сейчас снова начинал сначала, на сей раз в Казахстане.
Гурский шутил не зря: в Казахстан рванулись сотни, а может быть, и тысячи газетных бригад, поэтов, художников, композиторов, артистов — и жить там приезжему человеку было просто негде. Постоем нахлынувшего войска занимался сам Центральный Комитет Компартии Казахстана. Там была толкотня, как, впрочем, и в других — не центральных — комитетах.
Иванов хотел сочинить что-нибудь с обочины генерального марша. Он отбился от бригады и действовал один. Но как одиночка, он никого не интересовал. А может быть, и в самом деле сходить к Лене Брежневу? А как к нему пробиться? Не война все-таки, не блиндаж. Но даже если пробьешься, что? Здравия желаю? Служили, мол, вместе и по этой причине устройте нумер в гостинице? Глупо, конечно. А может быть, не глупо? Иванов жалел, что отбился от своей бригады, направившейся в Акмолинск. А, может быть, зайти в Союз писателей?
В Алма-Ате Иванов увидел, как из трамвая, с задней площадки, продирался против хода толпы
