Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Коба повторил:
— У кого хлеб, товарищи, тот — диктует… Пусть это поймет наконец товарищ Бухарин, нами уважаемый, заблудившийся в трех соснах Бухарчик…
И вдруг из середины кто-то крикнул звонко и молодо:
— Вот они, плоды лозунга «Обогащайтесь!».
Он не спеша всматривался — кто кричал, но из ближних рядов раздался другой голос, еще более звонко:
— Советская власть не будет танцевать перед кулаком! Пусть он попляшет перед Советской властью!
И слабо поднял руку:
— Товарищи… Не в танцах дело… Мы устраивали революцию не для того, чтобы кто-то перед кем-то танцевал… А дело в том, что некоторые теоретики довольно далеки от жизни и они окажут большую услугу партии, если немного приблизятся к жизни…
Теперь в зале рассмеялись. Бухарин сидел сложа пальцы в пальцах. Отражение люстр слабо сверкнуло на его лбу. Сейчас из зала непременно выкрикнут его фамилию.
Юлия Семеновна вздрогнула. Знакомое чувство пред-дискуссионного азарта поползло от сердца, но она в последнее время стала избегать этого чувства. Оно казалось ей неделовым, ребяческим, гимназическим, пригодным в бурные дни революционных споров и драк, но вовсе не сейчас, когда пришла пора переходить от словесных стычек к ощутимому делу. И все же чувство не оставляло ее. Она вздохнула и посмотрела на Кобу — как он обойдется с Николаем Ивановичем — в последнее время между ними явно пробежала кошка. Впрочем, Бухарин за еловом в карман не полезет. Знакомое чувство уже горячило голову. Ей хотелось сшибки, и это было сильнее ее…
Но Коба невысоко поднял руку:
— Товарищи. Ошибки может совершать каждый. И каждый может исправлять свои ошибки. Это у нас не запрещается…
«У кого хлеб — тот диктует», — говорил Каменев. Это ей рассказывал Егор… Но слова эти уже безраздельно принадлежали Кобе! Неужели никто не вспомнит в связи с этими словами незадачливого Каменева? И вдруг из зала, ни с того ни с сего:
— Пусть оппортунисты расскажут о своих дачах в Серебряном бору!
Коба поморщился:
— Товарищи, мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать жилищные условия отдельных членов партии… Каждый устраивается как считает нужным… Лишь бы хорошо работал…
Это было иносказание — думай как знаешь. Но в нем звучало направление — как думать.
Зал снова склонился к смеху, но он строго и твердо остановил его, углубившись в свои листки:
— Товарищи! Ликвидация кулачества как класса является основной задачей Советской власти на данном этапе. Основной задачей Советской власти является переход от мелкого частного хозяйства к крупному, коллективному…
27
Неожиданно приехал Лапидус и привез Ваничку.
Юлия Семеновна растерялась, когда увидела их… Мальчик был собран наспех, как будто бежали они с пожара.
— Что случилось?! — схватилась она руками за щеки. — Боже мой, входите, входите! Ваничка! Как ты вырос! Исаак Израйлевич! Что случилось? Почему так неожиданно? Почему вы не сообщили?
Мальчик смотрел на мать равнодушно, не понимая, где он. Она присела перед ним и стала распутывать серый пуховый платок, которым он был закутан. Глаза мальчика слипались.
— Он хочет спать, — сказал Лапидус, — мы ехали почтовым поездом.
— А как вы добрались до Назаровки?
Вопрос был нелеп. Какая разница, как они добрались до Назаровки. Лапидус подернул плечом и стал расстегивать поддевку.
Мальчик добрался до матраца с самодельными ножками, упал на него и тотчас уснул.
— Не трогайте его, — сказал Лапидус, — он устал… Он еще очень маленький… Он даже не может плакать, так он устал…
— Разве Григорий Семенович не захотел, чтобы Ваничка жил у них?
— Юлия Семеновна… Там — война! Там опасно…
— Ничего не понимаю! Какая война? Вы хотите есть?
— Я ничего не хочу… Я сегодня же уеду, не волнуйтесь, спасибо… Мальчику там больше нельзя… Там никому больше нельзя…
Лапидус не умел рассказывать.
В Константиновку прибыли трое молодых пролетариев помогать беднейшему крестьянству объединяться в коллективное хозяйство. И ликвидировать кулачество как класс. Надо было дать этим приезжим коней с повозками, чтобы не месили чернозем, а ездили, как полагается власти. Надо было их разместить в селе, чтобы жили не на тычке, а прочно. Мальчик, не причастный к сельскому хозяйству, подлежал высылке из села, а на его место Гудзь определил одного из пролетариев.
Горпиненко сказал:
— Ты меня знаешь, Гудзь… Жить у батьки твои люди не будут… Батько старый, да я еще при силах… Ты меня знаешь, Гудзь… Мы с тобою вместе рушили контру…
— Ты — монархист! — кричал Гудзь. — И теперь через твой монархизм записался в троцкисты и ставишь палки в колеса Советской власти! И щенка этого уберите от греха! Монархисты берут верх у партии! И трактора вам дали! И сыночка подкинули для верности! Мы у всем разобрались!
— Иди, пока живой, Гудзь, — сказал Роман, — не будут твои пролетарии жить у батьки, и точка!
Лапидус не умел рассказывать. Он сидел молча, нахохлившись, так и не сняв поддевки.
Юлия Семеновна осторожно стаскивала со спящего мальчика валенки. Два месяца назад она послала две пары в Константиновку.
— Валенки, конечно, пригодились, — угрюмо усмехнулся Лапидус. — Товарный кризис… Называется битва за хлеб… Во всех газетах — битва за хлеб, битва за хлеб… Это какой-то кошмар… За хлеб я теперь выдаю кофейники, воротнички, балалайки… Зачем русскому мужику пристежные крахмальные воротнички? Это же не хомуты, все-таки…
Юлия Семеновна почувствовала, как в ней вмиг начался гнев.
— Вы ничего не понимаете! Это — нэп! Перепроизводство! Кризис! Бесплановое хозяйство! Каждый во что горазд!
— Я действительно не понимаю, почему у нас такое перепроизводство балалаек.
Юлия Семеновна сдержалась и спросила запоздало:
— Исаак Израйлевич! А где же Катя?
— Катя дома… На шахте…
— А где этот молодой человек? Николай… Николай…
— Лановой, — сказал Лапидус. — Он строит электростанцию в Александровске…
— Видите, как хорошо!..
Юлия Семеновна оберегала себя от разговора.
Лапидус не умел рассказывать. Когда он приехал за мальчиком, Горпиненко открыл ларец и взял сложенную в восемь раз газету. Взял, развернул с великим бережением и разгладил ладонью на столе:
— Вот. Оце воны на Днепре, под Александровском, бачите? Даешь темпы.
С фотографии глядели не дыша четверо парней в строченых ватных телогрейках. Они выстроились в ряд, как на смотру, держа на плечах лопаты-грабарки, а перед ними стояла тачка, наполненная землей. Родич — Микола Лановой — находился с краю.
— Тепер, — сказал Горпиненко, — вин, мабуть, у партию записався.
— Почему вы так думаете? — спросил Лапидус.
— А як же? У газети його намалювалы…
— Едва ли, — усумнился Лапидус, — в партию нужны поручители, а кто за него там поручится?
Горпиненко подумал, посмотрел на газетку:
— Вин такий, шо
