Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— К сожалению, тяжелая… Лягте… Вам еще понадобятся силы…
Нет, конечно, Коба умирает. Может быть, даже умер. Привычное чувство, ставшее знанием, способом, законом мировосприятия — молчать, утаивать, отодвигать реальность ради высшей цели уводило мысли Юлии Семеновны от взбудораженной соседки, от тяжелой сводки, от вмиг уясненного двоесмыслия палатного врача. Врач был печален, но за этой печалью скрывалось буйное нетерпение. И снова: Иван будет жить и Лаура будет жить! Лаура вернется! Но почему Лаура вернется? Что может измениться? Ничто не изменится, ничто не может измениться. Но Лаура вернется — вот что изменится! И надо прятать в себе то, что Лаура вернется! Соседка знает о Лауре? Доктор знает? Нянька, шмыгающая в платочек? Молоденькая медсестра с красными, измученными тоскою глазами? Конечно, Коба умер. С соседкой истерика— она хочет танцевать. Но в палате напротив — тоже истерика. Напротив голосили по-деревенски, с воем: «Господи, спаси его!» А соседка ликовала:
— Не спасет, не спасет! Доктор, выпишите меня! Я уже выздоровела!
А может быть, Карл жив? Юлия Семеновна удивилась. Зачем жив Карл? Неужели она никогда его не любила? Она ничего не могла вспомнить о Карле. Ничего, ровно ничего, как ни пыталась разогреть память, как ни пыталась уйти в воображение.
Павел Кордин вошел в коротком, как с подростка, халате: надетом то ли задом наперед, то ли халат завязывался сзади.
— Па-вел! — закричала Юлия Семеновна. — Па-вел, ты здесь!
— А где же мне быть? Здравствуй, Ю, ты отделалась легким испугом…
— Как? — вскочила соседка. — Он жив?!
— Думаю, что нет…
Он опустился на колени возле Юлии Семеновны, стал утирать ей виски:
— Ю… Вернется Лаура…
Юлия Семеновна внезапно обхватила его и заплакала тихо, устало:
— Павел, ты здесь… Ты здесь…
— Ну будет, Юленька, будет… Еще день-два, и эта тянучка кончится… В конце концов, все смертны… Тем более бессмертные…
Внезапно вошел врач.
— Что это еще такое? — услышал Павел Кордин и поднялся с колен.
— Доктор, — сказал он смущенно, — я очень длинный… Как складной метр…
— Но больную нельзя тревожить!
— Нельзя, доктор, вы правы…
— Могли сесть на стул…
Стула в палате не было, доктор это видел, и Павел Кордин видел. Соседка рассмеялась:
— Доктор! Если бы был жив мой муж, мы бы здесь все перевернули вверх дном!
— Охотно верю. Сейчас вам принесут стул… Пожалуйста, товарищи, ведите себя приличнее…
— Погодите, доктор! Бюллетень!
— Какой там бюллетень, — махнул рукой доктор и вышел.
Ночью из палаты напротив вывезли покойницу. Бабы в ее палате плакали навзрыд, она же молчала и молча умерла.
О покойнице все узнали сразу, забеспокоились, испугались, но соседка Юлии Семеновны повела себя бесстрашно перед лицом смерти:
— Злодей тащит в свою могилу всех, кого зацепит.
— Но он ведь жив, — устало сказала Юлия Семеновна, даже не удивляясь, что не пресекает ее неуместной, кощунственной радости.
— Оставьте! Ему давно пора! Ему была пора еще в день его рождения, будь он проклят!
— Что он вам сделал?
— Все! — вскрикнула соседка.
«Из бывших? — вяло думала Юлия Семеновна. — Муж арестован? Дочь? Но она здесь — в привилегированном корпусе этой больницы!»
Соседка сказала:
— Мой муж работал с Вавиловым. Вам что-нибудь говорит это имя?
— Президент академии, кажется?
— Нет! Его брат! Президент академии мог бы чистить ему ботинки без урона для науки, даже с пользой!
— Его арестовали?
— Не знаю! Он исчез, он пропал! Его уничтожил этот бешеный пес Лысенко! Мой муж умер семь месяцев назад! Дома, в постели! У него забрали лабораторию. После этого дьявольского судилища в сорок восьмом году он был отстранен и каждую ночь ждал ареста! Каждую ночь, понимаете? Тысяча четыреста сорок девять ночей! Он был здоров и могуч! Он гнул подковы шутя! Но кто это выдержит?
«Я», — хотела сказать Юлия Семеновна, но не сказала. Она ждала ареста после Карла. Но на восемнадцатый съезд ей принесли гостевой билет. После Лауры она не ждала ареста. Почему? Коба пообещал ей, что Лаура будет жить… Юлия Семеновна не слушала соседку. Она проваливалась в сон, может быть, первый спокойный сон за столько лет… Павел сказал — Лаура вернется…
* * *
Газеты отпевали хворого вождя и чувствовалось в их казенной печали нетерпение: когда же конец? «Великое единство партии и народа», «Сталин — светоч мира», «И. В. Сталин о непрерывном росте производства как условии перехода подготовки к коммунизму» и — стихи, стихи, стихи, которые никто не читал…
Юлия Семеновна проснулась все от того же голоса соседки, будто и не засыпала. Однако выспалась она хорошо, глубоко — даже не вспоминала, когда так спала.
— Чейн-Стоксово дыхание — это собачье дыхание! — читала и поясняла соседка.
Кто ей принес газету? Нельзя, нельзя больным газету! Нельзя! А почему — нельзя?
— Юлия Семеновна! У него, оказывается, есть моча! И красные кровяные тельца при нормальном удельном весе! Как у людей! Нет! У него очень много красных кровяных телец!
— Я устала, — сказала Юлия Семеновна, хотя чувствовала себя бодро. — Кто вам принес газету?
— Сын прислал! Он внизу, его еще не пустили, но такая газета — лекарство!
Сына Юлия Семеновна видела уже два раза. Он был военный.
— Ваш сын тоже радуется?
— Он радуется, что я выздоравливаю! Он хороший мальчик!
— Но как можно радоваться смерти человека?..
— Человека?! Он плясал на костях! Он убивал тысячами! Миллионами! Вы не можете этого понять! Ваша жизнь была благополучна! У вас никого не арестовали и никого не убили!
«Неправда!» — промолчала Юлия Семеновна.
Врач вошел с сестрами — утренний обход. Врач был весел. Не так истерично весел, как соседка, а иначе — спокойно и даже высокомерно.
— Доктор, — сказала Юлия Семеновна, — я чувствую себя значительно лучше. Я хочу домой.
— Вижу, вижу! Все идет превосходно! Еще несколько дней и — прекрасно! Поедете домой!
Красноглазые от неуемного горя сестры, сопровождающие врача, принялись замедленно, как сонные, ставить градусники. Врач не стал ни выслушивать, ни измерять давление — он будто вырос на вершок и помолодел на десять лет.
— Убийца в белом халате! — веселилась соседка. — А вы знаете, не сегодня-завтра этих несчастных выпустят! Если, конечно, их не успели забить палками!
Юлия Семеновна не хотела слушать соседку. Сладострастное ожесточение, с которым она говорит, горящие диким мщением больные глаза и это весьма похожее, если признаться самой себе — забили палками — притишало Юлию Семеновну, сковывало, лишало воли. Может быть, Карла забили палками? Может быть, забивают (или уже забили?) палками Лауру? Что значит: у вас никого не арестовали, никого не убили? Но Юлия Семеновна была беспомощна.
