Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Это странное существо — Бог — сопровождало его с детства. Оно не могло мешать ему, и нельзя было представить себе, в какой мере оно может помогать, как об этом твердили постоянно.
Тот, кто умел мстить сам, не нуждался в Боге. Ему нужны были не ангелы, а люди с железом в руках, способные быть убитыми. Это очень важно, чтобы люди были способны быть убитыми. Это даже важнее, чем их способность убивать.
Люди верили в Бога.
Он заставил их верить в себя.
Как он относился к Богу? С презрением, как ко всему сущему? Насмешливо, как к существу, которое обманул? Он обманул Бога, но не уничтожил его, потому что Бог не мешал ему никогда. И ревности к Богу не было у него, и мстить ему было незачем, и Бог служил ему, как служили все люди. А люди не заслуживали того, чтобы искать в них суть. В людях никогда не было сути. Сердца их были пусты и наполнялись только тем, чем наполнял их он сам, великий материалист, ведающий человеческое убожество и неспособность к бессмертию.
Бога не было и не могло быть.
Но почему же тогда Некто стоял за его спиною, и он не мог обернуться? Она поняла, почему он не может. Страхом и ложью потекут его собственные глаза, если он взглянет на Того, Кто стоял за спиною. И страх, и ложь эти были сильнее непререкаемой мудрости материалиста, познавшего людей.
А ей казалось, что он бежит и падает на ковер и снова бежит и падает, и вновь оказывается за столом, чтобы опять, в который раз, упасть и снова оказаться на том же месте.
Голове было горячо, и она не понимала, почему видит его все еще немощным отроком.
Отрок, разъяв руки, сунув книжки за пояс, бежал но мелким камешкам, хромая на ноги, на которых срослись пальцы. А за ним бежали люди, и жуткий страх колотил сердце, и ложь рвалась наружу криком: «Не я!»
Но вот он открыл глаза и увидел, что лежит, но не понял, где лежит, и сердце стучало стуком, незнакомым с далекого детства. И все, к кому он привык, стояли возле него, но он не чувствовал раздражения. И это испугало его и заставило сердце биться часто и беспомощно. И еще он как будто услышал по-русски: «Умер!» Почему по-русски, когда он — отрок?
А за спиною стоял Некто, и было страшно обернуться. И она догадалась, что он постиг непостижимое: никого, никого, кто толпится здесь, он не переживет. И страшная, неутолимая жажда мести — она слышала это ясно и точно — вырвалась хрипом из слабого стариковского горла, жажда мести, к которой не надо подкрадываться, а надо ее вершить, но на которую нет сил…
Она вглядывалась в Настино лицо пытливо, стараясь понять — слышала ли Настя ее кошмар.
— Ася звонила, — сказала Настя, — не хотели вас будить.
— Как звонила?! — с ужасом вскрикнула Юлия Семеновна. «Что-нибудь с Иваном?» — услышала она свой собственный голос.
— Они с Ваней придут завтра… Танечку приведут…
— С Ваней?!
— Ага.
Значит, Иван жив! Что же это было? Иван жив. А мертв Коба! Коба, Коба! Не Иван!
Злорадство, смешанное со страхом, стучало в Юлии Семеновне тяжелыми частыми ударами. Коба смертен— это она видела сама только что. Но Коба жив и не простит ей того, что она видела. Теперь она ясно понимала: пришел и ее черед, и черед сына.
— Я плохо спала, — сказала она Насте, стараясь не думать ни о чем.
Настя кивнула:
— Ворочались…
— А ты откуда знаешь?
— Так скрипучая же тахта! Надо перетянуть… Снилось шось?
— Нет, Настя, — испугалась Юлия Семеновна, — я задыхалась…
— Смотри, пожалуйста! А фортка была открытая!
— Настя, — неожиданно для самой себя спросила Юлия Семеновна, — а ты кого-нибудь убила на войне?
— Не, — сказала Настя и задумалась. — А може, и убила… Стреляла с автомата, может — попала…
Юлия Семеновна подошла к окну, понимая, наконец, причину своего жуткого смятения, злорадства и страха, которые не давали дышать. Ей показалось, что этой ночью она убила Кобу!
И едва она это поняла — сердце заколотилось наяву, голова тяжело налилась, Юлия Семеновна упала.
171
Испуганной тишиною сковалось государство, ко да объявлено было о внезапной болезни велико вождя.
Объявление звучало по радио напуганно, даже кощунственно, его произносил тот же сверхчеловеческий глас, коим извещались победы, подвиги, державная слава, историческая несокрушимость державы.
— Конец, — сказал Чернецкий.
Иванов и сам чувствовал, что конец, но все-таки вяло заспорил:
— Может быть, еще выкарабкается…
— Зачем? Уже не выкарабкается. Был бы он в сознании, разве позволил бы такой поклеп на свое бессмертие? Я думаю, он готов. Теперь готовят народ.
Иванов и сам это понимал, но он был заведен на событие иначе. Отталкивая от себя то, что считал правдой, то, что соответствовало истинному бытию, Иванов жил вымыслом, обходя торчащие на виду рифы, будто они не только не значились на его лоции, но и не было их вообще. А они всегда значились!
— Я думаю, теперь сестру твою выпустят, — сказал Чернецкий, и Иванов удивился, что и сам об этом подумал.
Четыре года он не видел Лауру. Он просто обходил этот торчащий на виду риф.
— Сразу, конечно, не выпустят, — продолжал Чернецкий, — но вскорости. Вот похоронят, поплачут, посыплют головы пеплом и — начнут давать задний ход… И ты знаешь, кто будет вертеть назад? Сам Берия. Я тебя посадил, я тебя и выпущу…
Иванов уже был в Боткинской (ездил с Анной), видел мать. Юлия Семеновна лежала навзничь, смотрела в потолок, молчала, но Иванов чувствовал — неопасно, выживет.
— Как ты думаешь, — спросил он Чернецкого, — мать уже знает об этом?
— Нет, наверно. Скрывают, чтоб не волновать больных.
Но Чернецкий ошибался. Нянечка не выдержала запрета, сказала больной полушепотом и — удивительно — Юлия Семеновна почувствовала резкое облегчение. Значит, умирает Коба, а Иван — жив? Значит, и Лаура будет жива! А если Коба не умрет? Но мысль эта не успела произвести свое действие. Нянечка шепнула:
— Доктора молчат… Дыхание… Какое там дыхание!.. Нету там никакого дыхания…
И шмыгнула в платочек, утирая глаза.
Когда нянечка вышла, соседка (в маленькой палате было две койки) поднялась резко, молодо:
— Подох! Уверяю вас, подох!
Юлия Семеновна не ответила. Она лежала навзничь, из уголков глаз на виски, на уши катились слезы.
Врач вошел:
— Лягте! Сейчас же лягте!
— Что значит лягте? — вскрикнула соседка. — Я сейчас танцевать буду!
— Танцевать вам еще рано, — негромко и двоесмысленно сказал врач.
— Не рано! Уверяю вас,
