Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Юлия Семеновна жила в бывшем кабинете Карла Краузе. Настя прочно владела квартирой, Юлия Семеновна не смела вмешиваться, даже когда Настя стала распродавать мебель. Письменный стол был уже продан, вместо него стоял маленький красного дерева столик, купленный Настей за бесценок у какого-то старьевщика. Старый куцый топчанчик, на котором когда-то спал Иван, перенесен был сюда.
Девочку распеленали, положили поперек бабкиного топчана.
— Прелесть, — говорила Юлия Семеновна, — прелесть!
Искренняя радость ее передалась всем, и все стояли в маленькой комнате, будто впервые видели ребенка.
— Дети, — сказала Юлия Семеновна, — не обращайте на меня внимания… Ступайте, ступайте! Я побуду с девочкой…
Настя победно смотрела на Анну, будто за тем и звала, чтоб возвыситься над нею своими пирогами, индюком (где она его достала), куличами, водками.
Анна все-таки поглядывала: что там делает свекровь? Дверь была полуоткрыта. Анна всякий раз, подойдя, видела, что Юлия Семеновна, наклонясь над внучкой, говорит с ней тихим ровным голосом, и внучка внимательно слушает — даже сучить ручками-ножками перестала. А Юлия Семеновна говорила, то беря за ручку, то выпрямляясь, чтобы говорить издали, то снова наклоняясь.
— Юлия Семеновна! — изумилась Анна.
— Не мешайте нам, Аня, не мешайте, — так непререкаемо, твердо, повелительно сказала Юлия Семеновна, что Анна послушно вернулась к столу, где Чернецкий с Ивановым шумно, пьяно пили с Настей за фронтовое братство.
* * *
Иванов был пьян, он шел неверными ногами. Анна не позволила ему катить коляску — сама катила. Чернецкий поддерживал его. Иванов испытывал небывалое чувство: сердце болело, но болело легко, даже приятно, и эта приятность истязала Иванова какой-то неосмыслимой виною, от которой хотелось плакать.
— Братец, — по-пьяному бодрил Чернецкий, — уверяю, кулич был освящен… Это я тебе говорю как член партии члену партии…
Маленькая церквенка — Иванов никогда ее не замечал— возникла вдруг, как неощутимая, как воздушная. И только дверь осязаемо теплилась мелкими огоньками.
Ничего не говоря, будто шел он именно в эту дверь, Иванов увлекал Чернецкого, Анну, Наталью. Они послушно вошли — и никогда уже после не могли понять: зачем? Коляску вкатили в церковь.
А Иванов шел сюда, будто знал зачем. Он не видел ничего, кроме редких огоньков свечек. Он остановился, растопырив руки, освобождаясь от Чернецкого, и вдруг, захлебнувшись, запел:
— Се Царь ваш!.. Распни, распни Его!..
Анна с изумлением, с испугом, с ужасом посмотрела на мужа, Наталья прижалась к ней. Но это не был пьяный крик. Иванов не кричал, он пел!
Царя ли вашего распну?.. Нет у нас царя, кроме кесаря!..
— Иван, — шепнула Анна, дрожа от страха.
Иванов будто спохватился, но увлекаемый непонятным, неосознанным вдохновением, повторил трубно, высоко, с переливом:
— Не-ет у на-ас царя-а-а, кроме ке-са-ря-а…
Священник, небольшой, темный, еле заметный во тьме, приоткрыв рот (свеча тускло сверкнула на зубах), стал робко помахивать кадилом, а Иванов возгласил новые слова, пришедшие наитием:
— Ца-арь иудейский! Не пиши Царь!.. «Что я написа-а-ал, то на-пи-сал!»
Иванов пел на странный мотив, не похожий ни на причитания, ни на церковное пение, это был скорее грозный оперный речитатив, тот речитатив, который нагнетает смысл, вгоняет в дрожь напряжения, речитатив перед главной арией, которая вот-вот прозвучит, потрясая жестокой беспощадностью музыкальной истины. Но ария все еще не начиналась.
Анна приложила ладонь ко рту, расширив, округлив на мужа изумленные глаза. Наталья жалась к ней с испугом, придавив кулачки к груди. Губы ее кривились дрожью, предчувствием рыданий. Чернецкий боязливо опустил голову. А Иванов смотрел теперь на них, словно подвигнутый их небывалым состоянием, увлекаемый неведомой силой. Высоко, но не срывая голос, а чувствуя немеряный запас, он пел:
— И стояли Ма-а-терь его-о! (Посмотрел на Анну с Натальей.) И сестра-а-а Матери его! И — Мария Маг-да-ли-на-а! (Глянул на Чернецкого.) И, увидев ученика, которого любил, сказал Матери Своей: «Же-но! Се, сын Твой! Жено! Се сы-ы-ы-ын Твой!..»
Священник уже смело, будто и его пронизало наитием Иванова, взметал дымящим кадилом. Нечистый паленый запах самодельного ладана отдавал скипидаром, как серный признак геенны, но не было иного ладана, и никто не чувствовал скипидарной гари, будто сама гарь эта вопила кривдою, загнанностью, бедою…
Чернецкий мял в руках шапку.
— Се сы-ын твой! — повторил Иванов, глядя мимо Чернецкого, и быстро, как торопясь, когда осталась минута жизни, в которую надо успеть вложить все, чем наполнены были годы, — заговорил речитативом, обращаясь к Анне: — Жено, чего ищешь? Иди к братьям моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему и к Богу Моему и к Богу вашему…
И вдруг отчаянно, напоследок, раскинув руки, как для распятия:
— Ми-и-ир вам! Как послал Меня Отец, Я посылаю вас — ми-и-и-ир ва-а-а-ам…
И обмяк как подстреленный, — вот-вот упадет.
Священник перекрестил его, забормотал, церковь стала наполняться — так казалось Иванову, но он ошибался, он только сейчас увидел женщин (почему-то мужчин не видел), которые были здесь с самого начала.
И твердо, трезво вышел, надевая на ходу шапку.
Они — Анна и Чернецкие — засеменили за ним, подталкивая колясочку, не смея догнать, а он шел быстро, выдыхая сладкую боль сердца.
Анна, наконец, решилась, передала коляску Наталье, догнала его:
— Иван…
— Братец, — пытался прийти в себя Чернецкий.
— Спать хочу, — трезво сказал Иванов не останавливаясь.
* * *
Они больше никогда не вспоминали, что с ними было в ту ночь.
Мощный выброс фотографической памяти Иванова, запечатлевшей старинные страницы, читанные на чердаке Валентины, мог бы послужить объяснением небывалого состояния Иванова. Но искать объяснений никто не хотел.
Никто, ни сам Иванов, не хотел искать объяснений…
161
Лауру арестовали в ссылке.
Ее арестовали за то, что она рассказала кому-то о Декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций и подписанной Советским Союзом.
И сказала еще, что читала эту декларацию на английском языке, но только не сказала, что давал читать Спенсер.
Юлия Семеновна узнала об аресте Лауры от какого-то весьма симпатичного человека на Арбате, в квартире, куда ее вызвали повесткой. Звали человека этого Василий Иванович Чапыгин. Квартира была явочной. Над дверью значился номер, освещенный лампочкой.
— Ваша дочь была членом разоблаченной шпионской организации. Не припомните: кто посещал вашу дочь?
— Никто, — сказала Юлия Семеновна, четко думая о визите лорда Спенсера.
— Ну, хорошо, — сказал Василий Иванович и усмехнулся. — Сын ваш прописался?
— Да, — сглотнула Юлия Семеновна. — Он работает… Он женился… Он сейчас в командировке…
— Да-да, — кивнул Василий Иванович, — вас можно поздравить с внучкой… И пока не тревожьте никого сведениями, которыми мы с вами поделились…
— Но она жива?! — вскрикнула Юлия Семеновна.
— Конечно… Англичанин, который завербовал вашу
