Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Проводив глазами толпу с оркестром, товарищ Мишель вдруг придумал.
— На Трубной помещается столовая для безработных! Мы выпьем там чаю… С нас возьмут дороже, но это только справедливо — наценка идет в фонд Комборьбеза[17]! Пойдемте! Это даже хорошо…
Товарищу Мишелю нравилось все, что бы он ни делал, — философствовать, рыдать, отдавать двугривенные, мерзнуть, считать венки, страдать от того, что слишком медленно строят склеп, критиковать Троцкого за то, что он не удосужился прибыть в Москву, осуждать нерасторопность московского отца командира Муралова, восхищаться четкостью выправки войск и проникаться сочувствием к худой одежде мерзнущих в очередях…
Столовая для безработных находилась в полуподвале. Пищу (щи да каша) подавали по предъявлении мандата — книжечки безработного. Три непокрытых стола с лавками протянулись вдоль узкого помещения. Служили у столов сами безработные — надев фартухи.
Справные господа — один в бекеше, а другой в коже — обратили на себя бдительное внимание, однако без неприязни. Михаил Александрович и Павел Кордин присели с краю незанятого стола. За средним столом сгрудилась вся публика. Здесь были мастеровые, небольшие служащие, несколько случайно забредших мужиков деревенского вида. Все они ревниво слушали чтение усатого человека, державшего чуть поодаль от глаз газету.
Рядом с курсовой таблицей перевода дензнаков двадцать третьего года в червонный рубль напечатано было: «100.000 золотом выиграл безработный Шипицын».
Усатый человек — усы были пушистые, молодецкие, как у Буденного, — читал хорошо, бегло, и, видать, читал уже известие это не впервой:
— «Как известно, стотысячный выигрыш третьего тиража пал на облигацию, принадлежащую гражданину города Екатеринбурга Николаю Константиновичу Шипицыну — бывшему сотруднику бывшего сельскохозяйственного управления…»
Внимательно слушая, небольшой жидколицый мужичок небыстро развязывал ситцевую косынку, в коей находился примятый домашний хлеб — уже наполовину съеденный без ножа, и шматок сала — с полфунта, не более. Сало мужичок, видать, еще не трогал. Дослушал, поднял плешеватую голову, изумился:
— Неужто — золотом?
— Сказано же тебе — золотом, — неприязненно подтвердил малый конторского вида.
— За что ж ему такое, — ахнул мужичок и, даже отложив ножик, хлопнул себя по обеим ляжкам.
Усатый читал:
— «Тов. Шипицыну сорок лет. Он прошел трудную школу жизни…»
— Теперь — полегчает, — вставил хмурым голосом совсем молодой, бритый наголо парень из мастеровых. Усатый пренебрег перебиванием:
— «В шестнадцать лет Шипицын поступил в мальчики к купцу Стахаеву в Екатеринбурге…»
— Поздновато, — перебил мастеровой, — я с титешных лет, с девяти годков… И хоть бы червонец выпал…
— Да замолчь ты! Пристал, — не сдержался усатый. — Твоего интересу тут нету… А ему, хоть и с шестнадцати, а подфартило…
— Читай! — не стерпел мужичок.
— Ну — так, — продолжал чтец, — конечно, на его долю выпали все прелести служения в мальчиках.
Мастеровой не отцеплялся:
— Это в шестнадцать-то мальчик?! Я в шестнадцать эскадроном командовал! Людей к стенке ставил! Мальчик… Пишут дурость всякую…
— Говоришь — дурость? — опасно прищурился усатый. — А между прочим, сказано это в газетке (он перевернул страницу), где тело товарища Ленина опускают завтрашний день в могилу. Твои слова есть слова контры, если хочешь знать!
— А ты усами не шевели! Не кот! Товарищ Ленин сам бы велел его пришить за такие деньги!
— Чтой-то ты слишком народу пострелял, ежели тебя не приветили, — сурово сказал тяжелый, все время молчавший человек. Лицо его было жилистым, суровым, скулы присыпаны синими точками.
Мастеровой огрызнулся:
— Кто меня не приветил?
— Эскадроном командовал, а ходишь без места по молодым годам… К стенке ставил… Должно, на иное и не пригоден… Читай, товарищ…
Усатый сказал:
— Это — трудовые деньги! Тем более тут сказано, вот гляди: в настоящее время — безработный. Облигация номер… номер… И не разберу с ходу… Ладно… Серия четыре была им получена в счет заработной платы еще во время службы и затем вследствие нужды… Нужды, понял?.. Была заложена в сельскохозяйственном банке! За-что ж его пришивать? Тем более слушай дальше… Выигрыш тов. Шипицын называет случаем… Он намеревается часть выигрыша передать партийным организациям, хотя сам он беспартийный!.. Он сознательный, ты это понимаешь?
— Должно быть, он в партию запишется, как пить дать, — предположил жидколицый.
— Вполне возможно, — согласился усатый, продолжая читать с ревнивым удовлетворением, как — о себе. — «Получив выигрыш в столь крупную сумму, тов. Шипицын думает продолжать работу. Семья Шипицына состоит из жены и двух детей».
— Теперя прокормит, — одобрительно вздохнул жидколицый.
— Теперь его на работу возьму-у-ут, как же, — злобясь, вздохнул мастеровой, — как советского буржуя…
— Теперь он свободно дело открыть может! — тряхнул головкой жидколицый, вздохнул и принялся тонко нарезать сало кривым нечистым ножиком.
Мастеровой посмотрел на чтеца, ненавистно:
— А ты, значит, бегаешь по трактирам агитацию эту читать? Надо тебя проверить, кто ты такой!
— Проверяй меня! — зашевелил усами чтец. — Если хочешь знать, мне товарищ Ленин сапоги выдал! Вот — видал?
И, вскочив с лавки, задрал ногу в стоптанном, но еще хорошем сапоге.
— Халява старорежимная, — похвалил сапог жидколицый, мелко жуя сало.
— А вот я в чеку пойду, в гэпэу — пускай они проверят твои сапоги!
Мастеровой резко, со злом пошел к выходу и, пыхнув паром, хлопнул дверью.
— Иди-иди, — сел за стол усатый, — иди, злобный ты человек… У меня, если хотите знать, документ есть…
Он порылся в пазухе, извлек потертый бумажник, развернул и бережно вынул клочок бумаги с беглой строчкой поперек.
— Вот! Читайте! Тов. Цурюпи… Видели?.. Надо устроить ему сапоги… Это сам товарищ Ленин писал!
Усатый погладил клочок и вдруг прослезился, вытер тылом ладони глаза.
И все, кто был за столом, поднялись, не дыша смотрели на бегущие в наклоне буквы, поглядывая на усатого, который, отвернув лицо, давил в себе непрошеный плач.
165
Припрятанные черным крепом люстры Большого театра светили мрачно, тяжело. Но не вполнакала, как в девятнадцатом и двадцатом, люстры светили бы ярко, если бы не креп.
Это был съезд не партийный — советский. На нем не должно быть и не будет противостояний. Никто не станет бодаться… Умер Ленин. Ленин лежал в гробу рядом.
Кто же теперь? Вот и вся повестка дня.
Егор Иннокентьевич всего год назад размышлял над показанными Кобою последними записками Ленина. Ильич болен. Ильич очень болен — понимай как знаешь. Его уже тогда хоронили…
После двенадцатого съезда партии Егор зашел к Кобе. Коба сидел за столом, бумаги, папки, дела были сложены аккуратной делопроизводительской стопою. Лицо Кобы было желтым, заспанным, нездоровым.
— Егор, — говорил Коба, опустив голову, — если бы Ильич пришил мне хоть одну политическую претензию, я бы ушел в отставку… Ты
