Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
И тот же отчаянный кураж, мстительное бесстрашие, раздувал ей маленькие ноздри, требовал частого дыхания, жег щурящиеся глаза. Портреты Ленина, обтянутые черным, колыхались над толпою. Портреты были скверные, нарисованные наспех — лысый узкоглазый конторский служащий с нарочито очерченной бороденкой и и галстуке с прилежно вырисованными горошинами. Было в этих портретах что-то мертвое, бесталанное, убогое. Но толпа под портретами кипела предвестием самосуда. Предвестие это витало над нею криками, плачем, лютой непрощаемой обидой.
— Долой ее!
— К папаше ее!
— Ленин умер, барыня! Ты можешь это понять? — ревел парень, уже уперевшись в ковш. Сейчас он схватит ее за ногу, и это будет конец.
Но Юдифь резко выставила сапог прямо к этому страшному лицу, парень отшатнулся, она ткнула в него сверху пальцем, как пистолетом, и сильно, но не от страха, а от куража закричала:
— Вот он, классовый враг! Вот он, саботажник, который, издеваясь над горем пролетариата, агитирует за развал пролетарского государства!
Толпа не то чтобы испугалась, а как-то удивилась. Портреты перестали качаться, словно замерли — что будет?
Юдифь стояла на самом краю ковша, не заботясь ни о чем, и эта смелость сразу передалась толпе.
— Товарищи! — кричала Юдифь. — Я порвала со своим классом, с классом эксплуататоров, для того чтобы служить вам — пролетариям, угнетенным и обездоленным! А он? (Снова пальцем в парня.) Пусть он скажет, какому классу служит он, порывая со своим классом? Пусть он скажет, этот предатель, кому он готовит остановившиеся заводы, голодающих детей (вспомнила Ваничку), кто его подговорил ослаблять Республику? Ну? (Уперлась в бока, глядя сверху на парня.) Трус! Говорите своим бывшим товарищам (метнула руку в толпу), если они захотят вас слушать!
Толпа окаменела. Парень, оглоушенный, стоял с разинутым ртом, ополоумев.
— Рот прикрой, — беззлобно сказал Прокофьич (так и стоял у ковша), сказал негромко, но в навалившейся вдруг тишине слова его были услышаны, и облегченный смех вспорхнул над передними. Портреты вновь заколыхались, останавливая неуместное веселье.
— Резолюцию желаем! — закричали из толпы.
— Резолюцию!
Пожилой рабочий взобрался на ковш:
— Ти-х-ха! Есть резолюция! Слухай резолюцию! Первое: по дурости Афоньку Фирсова в гэпэу не сдавать, а выгнать его за ворота на три месяца! Нехай погорюет в безработных! Молодой, не подохнет. Точка!
— Павильно! — закричали из толпы.
— На год его!
— Насовсем его!
— Ти-х-х-ха! Второе: слушали доклад о положении смерти товарища Ильича, постановили — принять эту несправедливую, беспощадную смерть, зажав зубы, как он нас учил! Чтоб на работе были все — сей минут! Точка! И третье! (Наклонился к Ивановой.) Просим через вас, товарищ Иванова, губком эркапэ большевиков принять в партию, кто еще беспартейный! (И — опять в толпу.) Не дадим всемирной буржуазии радоваться! На каждого одного большевика, кто был при Ленине, теперь — трое будут!.. Теперь — дале…
Он, неудобно подвернув руку, стал рыться за пазухой, толпа и вовсе стихла, слышно было дыхание. Рабочий извлек что-то, боднулся головою, снимая с себя нитку, и поднял крошечный — не более его ногтя — крестик:
— Тих-ха!.. Это я добровольно сдаю на памятник незабвенному Ленину! На шо он мне теперь?
И посмотрел на Иванову.
— Товарищи! — объявила она. — Я считаю этот благородный жест пролетария началом фонда памяти товарища Ленина! Этот фонд будет учрежден в губисполкоме!
Рабочий одобрительно кивнул, сунул крестик в карман тужурки, сказал громко:
— А сейчас споем «Интернационал», и — кончай бузу!
Иванова молодо, как девчонка (кураж все еще бурлил в ней), спрыгнула с ковша в мягкую землю литейного двора.
— Вставай, проклятьем заклейменный, — закричал тот самый отроческий дискант, который пел, когда она вела сюда инструментальный цех.
— Весь мир голодных и рабов, — глухо отозвалась толпа.
Прокофьич залучился морщинами, сказал Ивановой, как по секрету.
— А я ить помню вашего батюшку… Тоже был — дельный… С нами только так и можно…
И — насмешливо покрутил головою.
Иванова не ответила. Подняв голову, она пела «Интернационал», как все.
164
— Вы меня водите по Москве, как Вергилий Данте, — сказал Павел Кордин.
— По аду! — округлил глаза товарищ Мишель.
Кощунственно было даже говорить о деле в эти тяжелые дни. И все-таки Павел Кордин решился:
— Пятаков меня, разумеется, не примет?..
— Ах, Павел Михайлович! — сокрушенно вздохнул товарищ Мишель. — До того ли сейчас!
Ни о каких делах нельзя было и помышлять. Как будто все кончилось, и ничего больше не будет: кто не успел раскаяться, рыдал, как в преддверии ада. А раскаяться, кажется, не успел никто.
Павел Кордин в своем скрипучем, дубеющем на морозе хромовом реглане на козьем меху, в валенках товарища Мишеля не мерз, он вообще не опасался холода. Каждый день, даже каждый час Михаил Александрович придумывал какие-нибудь новые маршруты — то пройтись по бульварам, то — по Садовому, то в какую-то харчевню, то к кому-то в гости, но всякий раз избранный маршрут обрывался неожиданно потому, что товарища Мишеля взвинчивала новая идея. Так они оказались на Самотеке, где елозили крестьянские дровни, где народу почти не было, а люди, если и ходили, то похоже по делу, как в будни. Впрочем, со стороны Сухаревки опускалась тесно сбитая черная толпа, неся опущенный флаг, за которым натруженно гремел небольшой оркестр.
— Это — железнодорожники, — пояснил товарищ Мишель и словно даже приосанился, обретя дело, — проводим их, постоим… Они идут в Колонный…
Павел Кордин остановился.
Толпа приблизилась и стала поворачивать на Цветной бульвар. Шинели, полушубки, ватные телогрейки. Люди шли, опустив головы, зябко грея руки в рукавах. Похоронный марш с цоканьем тарелок, с тонкими высокими взлетами обмороженных труб направлял их ход. Вслед за оркестром двое добротно одетых мужчин в суконных ватных пальто, в круглых шапках тяжело несли венок с фарфоровыми белыми и красными цветами, затейливо переплетенными металлическими листьями. Павел Кордин наклонил голову, чтобы удобней было читать слова на красной и черной лентах. «Мы скорбим… всеми трудящимися, о смерти… Ильича Ленина. Рыночный комитет гор. Харькова».
Два бородача купецкого вида в поддевках, в кушаках, в малахаях несли другой венок — не то незабудки, не то нарциссы из твердого чего-то. Лента на венке была белая. «От торговцев… ска Московской губернии. Дорогому Владимиру… скорбят все и заветов которого не забудут».
— С поезда, — пояснил товарищ Мишель, — а толпа пристроилась, чтобы попасть в Колонный… Неорганизованные организуются…
Оркестр был — по всему видно —
