Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Значит, это не Иван! Это Лаура! Народ гуманен! Лаура будет жива!
Коба посмотрел на Юлию Семеновну пристально, сощурился и усмехнулся:
— А вы не стареете… Такая же красавица… Да… Были и мы когда-то молоды… Помнится, вы хотели за что-то жаловаться на меня… Кажется, Троцкому…
Юлия Семеновна не обомлела, нет. У нее уже не было сил ни на что. Ее горячность тогда — в царицынском вагоне — забавляла его по сей день. Значит, он помнил ее…
Коба вздохнул, позвонил и сказал вошедшему военному:
— Отвезите товарищ Иванову домой.
Военный исчез.
Коба устало поднялся, подошел к ней, посмотрел в глаза и протянул руку:
— До свиданья, товарищ Юдифь… Извините… Времени все меньше, а дел все больше.
Он очень устал, и она чувствовала это, и печальное благоговение наполнило ее сердце: Лаура будет жива!
154
Турскому пришлось оставить армию. Был он уже в майорском звании. Его как бы выпроводили в запас, делая вид, что на гражданке его ждут златые горы. А между тем Турского выгоняли в никуда. Связи, возникшие за войну с лицами, ставшими теперь весьма известными и даже влиятельными, оказались весьма зыбкими: устроить в какую-нибудь редакцию еврея никто не брался. Это было опасно. Это было опасно потому, что попасть в космополиты мог теперь всякий.
Но устраиваться нужно было.
Турскому давали работу — он писал за бывалых людей, которые не умели писать, но стремились увидеть свое имя в напечатанном виде. Но, странное дело, в редакциях, где Турский пробивался случайными заработками, евреи служили. Они служили на неброских, незаметных местах — на тех самых местах, на которых, собственно, и делались газеты и журналы. Они приходили раньше всех и уходили позже всех, они делали работу других — лишь бы не выделиться, лишь бы не потерять место, без которого — голод и холод.
В журнальном секторе секретарем парткома была старая еврейка Ревекка Абрамовна — из первых рабочих корреспондентов, приставшая еще невесть когда к пропаганде, агитации, партийной печати. Говорили, первые корреспонденции Ревекки Абрамовны вдохновляла сама Крупская, а Марья Ильинична Ульянова самолично направила ее работать в журнал.
Гурский трудился безотказно, писал что угодно и за кого угодно. Никто не знал, что он член партии, и это почему-то помогало ему жить. Но скрывать больше нельзя было — надо было становиться на учет.
Ревекка Абрамовна дрожала, как от холода. Нет, не как от холода, от холода дрожат не так. Она дрожала беспонятливо, как молоденький необстрелянный боец, когда над окопом, куда он попал впервые в жизни, над головами шелестели снаряды и опытные бойцы знали — мимо, а он, новенький, не знал, что мимо, не мог знать. Так дрожала Ревекка Абрамовна.
— Вы не становитесь на учет, — шевелила она побелевшими губами, — иначе всей нашей партийной организации… Не знаю… Я не знаю… Уезжайте… Куда-нибудь уезжайте…
— А взносы? — спросил Гурский и почувствовал, как ему передается ее страх.
— Какие взносы?! — закричала она. — Какие взносы?! Зачем вы вступили в партию?
— Я воевал, — пробормотал Гурский.
— Воевал? — не поняла Ревекка Абрамовна. — Воевал? Ну да… Воевал… Я хочу вас спасти от персонального дела!
— От какого персонального дела?
— Поймите, наконец! Космополиты стекаются в наш партком! Понимаете? Они проникают в идеологию! Докажите, что не по заданию Джойнта! Почему вас уволили из Красной Армии? Почему вы пришли именно к нам? Я ничего не хочу сказать! Я хочу сказать, у нас есть разнарядка на персональные дела космополитов… Уезжайте! Я и так сказала вам больше, чем могла…
Гурский видел ополоумевшую Ревекку Абрамовну и чувствовал, что полоумие входит и в него…
155
Павел Кордин позвонил Рыбину: надо в Москву, срочно надо в Москву!
— Поп, сейчас это трудно… Я не знаю, как это сделать…
— Рыбин! Там — беда! Там — беда!
— Опять там? — подчеркнул слово «там» академик. — Кто?
— Маленькая!
— Когда?
— Месяц назад.
— Хорошо, я попробую.
Рыбин являлся к Сталину время от времени. Он никогда не просил великого вождя о том, что не касалось дела: металла, заводов, кадров. И сейчас, дождавшись вызова, он подумал: самый раз попросить о переводе в Москву выдающегося инженера-орденоносца, автора скоростной отливки танковых башен. Вождь был к Рыбину благосклонен, но Рыбин не злоупотреблял державным расположением.
Он явился, как являлся всегда, — бодро, празднично. Вождю нравилось это.
У Рыбина торчала из платочного кармана трубка, которую он иногда покуривал. Вождь походил по кабинету молча и вдруг спросил стоящего Рыбина:
— Трубку курите? (Щелкнул пальцами по трубке.) Зачем я вас вызывал, товарищ академик?.. Не помню зачем… Извините… Вспомню — вызову… До свиданья…
И подал руку.
Через два дня Рыбину принесли железную коробку английского трубочного табаку.
Больше вождь его не вызывал.
Так был спасен Павел Кордин, которого Коба так и не увидел до самой своей смерти. Потому что, если бы он его увидел, если бы кутаисский князь увидел напрашивавшегося в шефы на Краковском вокзале длинного, как каланча, шпика, он вспомнил бы свою молодость, которую не любил вспоминать, и свидетелей, которых убивал, если не считал занятным играть ими, как дети играют куклами: кому — руку, кому — ногу, а кому — и голову. Горский курфюрст Гогоберидзе обладал цепкой памятью. Возможно, он вспомнил бы новенький четвертной билет с портретом Александра Третьего…
Но Рыбин был хороший товарищ. Он сам позвонил Юлии Семеновне, как тогда, когда нужно было убрать из Москвы ее мальчика. Кстати, что с ним стало? Жив ли он после войны?
* * *
Лаура попала в ссылку, не в лагерь, не в тюрьму, может быть, помог Рыбин. Он был по-прежнему могуч и влиятелен. Великий вождь не мстил ему за трубку; он лишь посылал ему время от времени английский табак…
156
Лаура жила в ссылке на Алтае. Через два года ее возьмут в лагерь. А пока она писала, что работает в школе (разрешили!) и учит грамоте детей («Мамочка! Они все такие дикие — как с луны свалились!»).
Павел Кордин добрался до Лауры, видел ее, написал Юлии Семеновне, утешил — все обойдется, всего три года, и деревенька приличная, и относятся к учительнице хорошо.
Никто не мог предвидеть, что погубит Лауру.
Но это будет потом, а пока жизнь как-то успокаивалась, как будто надоело карать.
Гурский устроился прочно. Говорили, он написал книгу какому-то влиятельному чиновнику — не то воспоминания о войне, не то воспоминания о партийной работе в тылу. Книга понравилась нечаянному автору. Мытарства Гурского кончились.
На Зубовской Наталья мало-помалу
