Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Весть взбудоражила Иванова:
— Подох!
Но Виктор Чернецкий не проникался его мстительностью. Брудер был спокоен и вальяжен:
— Бедняга… Должно быть, наслушался Шостаковича, начитался Ахматовой, насмотрелся Эйзенштейна и — слег… А тут еще — вейсманисты-морганисты… Загнешься с напряжения… Ты там в редакции подскажи какому-нибудь космополиту стишки о нем… Идет на века секретарь Цэка… Рифма какая, а?.. IT посмотрим, глядишь, выслужится… А впрочем — не подсказывай… Черт их знает, что там (кивнул головою к потолку) творится? Может, подушкой задушили… Сделал свое дело и — в Кремлевскую стену… Стена вон какая… Места всем хватит…
Сорок девятый год
152
Сережа проснулся от тишины. Часы не тикали, и то, что они не тикали, разбудило его. Он привык, что дома — в отличие от детского сада — часы тикают. Но сейчас было тихо, он прислушался и вдруг услышал свое сердце. Оно стукало мягко, тихо, ровно, и мальчик подумал: вдруг оно остановится? Сначала эта мысль насторожила его — он стал прислушиваться. И вдруг испугался своего интереса. Испугался и закричал.
Настя вскочила немедленно. Лаура тоже проснулась:
— Что с ним?
— Приснилось что-нибудь… Сыночек, сыночек, ну что приснилось?
— Не приснилось, — плакал мальчик, — не приснилось… Часы не тикают, я боюсь…
— Ну не плачь, маленький, сейчас мы их заведем… Лаурочка! Ты не подтянула гирю?
— Забыла…
Мальчик бросился к ней.
— Сережка, — сказала Лаура, — ты тяжелый.
— А ты садись, садись, тогда тебе будет легче.
Это рассмешило и Лауру и Настю.
— Какой он у нас догадливый, — сказала Лаура, — ну, садись на колени. Настя, закутай его — он же простудится… Ну, чего ты ревешь?
— Я уже не реву… Теперь мне хорошо… А то — тихо, тихо… Знаешь, как страшно, когда тихо?
Он прижимался к Лауре, Настя накинула на них старый халат Карла Краузе. Как этот халат сохранился, никто не думал — мало ли что сохранилось в доме.
— Спать же надо, сыночек…
— Я не хочу спать!
— Ну, Лаурочка хочет. Ей завтра в институт идти… Учиться… Она будет у нас ученая… И ты вырастешь — тоже будешь ученый…
— Я уже ученый! Я умею читать. Большими буквами!
— Ну, почитай нам, сыночек, почитай…
Мальчик обнимал Лауру:
— Не хочу! Лаура, ты не уходи, я не хочу спать, и ты не спи…
Настя наклонилась к нему.
— Ты что, — спросила Лаура, — лифчика не снимаешь, когда спишь?
— Я сейчас его только надела…
— А что у тебя там торчит?
— Партбилет.
— Зачем?
— Газеты читаешь?.. «Бережно хранить партийные документы». У вас разве не обсуждали случаи, когда враги пользуются бдительностью? У нас женщины отдельно обсуждали — где хранить. Смотри — я карманчик пришила… Некоторые даже в трусиках носят…
Лаура прижала к себе Сережку и рассмеялась:
— А вдруг враг в трусики полезет?
— Тю, дурная!
А Лаура все смеялась, и смех ее передался мальчику. Настя тоже стала смеяться:
— Лаурочка! Ну давай мы его забаюкаем — нехай спит… Помнишь, как я тебя баюкала? Придет серенький волчок, хап Лауру за бочок!.. Сыночек, ну давай будем спать…
…Лауру арестовали вечером, в институте, когда она выходила.
153
Юлия Семеновна находилась в состоянии такого оцепенения, при котором не чувствуется ничего, что свидетельствовало бы о том, что все-таки жизнь продолжается. Ничто не связывало ее теперь с жизнью, кроме тоски, саднившей сердце и горло, как будто внутри была одна содранная кожа.
Что делать, она не знала и не понимала, как быть, чтобы хоть что-нибудь делать.
— Юличка Семэнивна, — шепнула Настя, — обыска нэ було… Кругом — обыски, а у нас нэ було…
Настин шепот вдруг осветил ее всю изнутри. Не было обыска! И после Карла не было обыска! Почему? Везде же были!
Настя не уходила:
— Напишить йому… Напишить…
— Кому, Настя? — спросила Юлия Семеновна, четко понимая кому писать.
— Сами знаете, — заторопилась Настя. — Юличка Семэнивна… Напишить йому, напишить… Вин вас любэ… Бачите! Вы на воли… В партии… Обыска не було… Хуже не будэ…
Юлия Семеновна с мольбою посмотрела в округленные Настины глаза:
— Ты сказала Ване?..
Настя быстро закивала головой:
— Сказала! Вин не будэ звоныть.
— Настя, — вглядывалась Юлия Семеновна, — слушай… Не оставляй их, детка моя…
Слезы потекли сами по себе, Настя прижалась горячей щекою к мокрому лицу:
— Вы пишите, мамочка моя… Вот увидите… Он вас любит… Карла Яковыча взял, а Лаурочку отпустит… На шо ему Лаурочка?
Она говорила, как с маленькой, причитая, будто сказочку рассказывала. И Юлия Семеновна верила, потому что Настя говорила так непостижимо просто, как будто ведала самую суть — он взял, он отпустит, он любит. И только не говорила кто — о_н…
— Глупенькая ты моя, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна, прижимаясь к Насте, — откуда ты все знаешь?
Настя не ответила, отстранилась:
— Я за Сережкой пойду… В садик…
И она написала:
«Товарищ Сталин! Прошу Вас, примите меня. Ю. Иванова»
В дверь позвонили часов в двенадцать ночи.
Звонок был неожиданным потому, что его ожидали вот уже десять дней.
Юлия Семеновна не спала — дремала, не раздеваясь, Настя не смела укорять ее. Днем она согрела воду и заставила Юлию Семеновну выкупаться. Юлия Семеновна ждала конца и была безразлична ко всему.
— Скажи Ивану — пускай не звонит пока… Но скажи не по телефону, — просила она Настю.
Настя кивнула молча. Она уже ездила, взяв с собою Сережку, на Зубовскую, чтобы сказать.
На Зубовской Анна и Виктор удержали Ивана, который немедленно сорвался — к Каблукову.
— Братец… Ну, что сейчас Каблуков? Давай разберемся… Напугается твой Каблуков и, может, еще хуже наделает… А скорее всего — отгородится, вроде тебя и знать не знает… Давай подумаем… Что ей могли пришить? Ну, иностранцев… Это ссылка… А в ссылку можно будет и съездить… А ты сейчас кинешься, наговоришь — потом не вылезешь…
— Но она еще маленькая!
Анна обняла мужа.
Юлия Семеновна подумала о Павле Кордине, как всегда, когда не знала, как быть. Но Павел — не в Москве. Нет, надо сообщить Павлу! Лаура работала на военном заводе, он подтвердит! А может быть, то, что она работала на военном заводе, это еще хуже? Но она была совсем ребенком!
— Не надо пока дяде Павлу, Юличка Семеновна! Пока — не надо…
