Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

«Не знают», — подумал Чернецкий и взглянул на тихого, как мышь, незнакомца.

— Что я должен сделать? — тихо спросил Чернецкий.

— А вот ты подумай!

Отец лежал в своей комнате на столе. Анна с Иваном и Натальей были там, дома. Какие-то люди из похоронного бюро встретились ему уже на лестнице. Что там сейчас происходило?

— Что я должен сделать? — тихо повторил Чернецкий.

— Ну ладно. Подскажем. Ты должен прямо и честно, как положено молодому большевику, сказать о том, как твой отец воевал с мичуринским учением.

— Я не биолог…

— Ты, парень, еще — никто… А кем ты будешь — биологом или филологом, зависит от тебя… Захочешь — кем хочешь, а не захочешь — никем не будешь…

— Я думаю то, что произошло с отцом, вы могли бы использовать с бо́льшей пользой…

— С ним пока еще ничего не произошло, а может произойти…

— Уже не может. Сегодня ночью отец умер.

— Видишь, как тебе повезло?

— Чем же мне повезло?

— Ну как же! Отец уже не обидится на тебя! Мы ведь тоже понимаем: тяжело — на отца. А он умер… Теперь надо о себе думать.

— Вы бы могли…

— Что мы могли — ты нас не учи! Положение у тебя сейчас выгодное, не то, что у других! А они — все равно, как положено коммунистам! Сын за отца не ответчик!

И вдруг невзрачный человек, не поднимая головы, сказал тихим высоким голосом:

— Виталий Валентинович, я удивляюсь… Скончался выдающийся ученый! Ты можешь это понять?

Чернецкий увидел, как побелели глаза начальника первого отдела. Ему показалось, что начальник первого отдела сейчас упадет замертво. Но он не упал, он прошелестел мертвыми губами:

— Я не знал…

Незаметный человек не дал договорить:

— Не знал… А что ты вообще знаешь?.. Поди погуляй…

Начальник первого отдела встал, как во сне, посмотрел на Чернецкого беспонятливо и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Человек, наконец, повернулся к Чернецкому:

— Я выражаю вам соболезнование… Как умер профессор Чернецкий?

— Ночью, — сказал Чернецкий. — Он не проснулся.

Человек горестно покачал головою и встал. Он был невелик ростом:

— Я понимаю вас… Вы любили своего отца?

Чернецкий Не ответил. Человек сел за стол начальника и посмотрел в лицо Чернецкому бесстрастно, неподвижным, бледным, хорошо выбритым лицом:

— Скажите, не говорил ли вам Василий Викторович об ошибках вейсманистов? Я хорошо его знал… Это был думающий ученый.

— Ему не с кем было разговаривать… К нему никто из друзей в последнее время не приходил.

— Никто, — кивнул головою человек. — Никто… Никто из друзей… Вот так бывает в жизни — то друзья, а то — никого… Как же вы его собираетесь хоронить?

— Рядом с мамой… На Ваганьковском…

— Ну да, конечно… И никто из друзей не придет…

— Мы еще никому не звонили…

151

Юлия Семеновна ловила себя на том, что понимает логику Кобы. Ей казалось, что она может предсказать действия Кобы. Во всяком случае, объяснить их. Способность эта увлекала ее, даже приносила какое-то удовлетворение, но вместе с тем держала в страхе.

В сумерках, не зажигая огня, она думала, а казалось, что она дремлет. Она думала о том, что есть на свете маленький рябоватый человек, играющий беспощадную игру, правила которой понятны только ей одной.

Иногда ей казалось, что, если бы тогда, в двенадцатом году, она приняла бы его странные ухаживания, жизнь была бы иною не только у нее, но и во всем мире. Это воспоминание не будило в ней ни честолюбия, ни досады о невозвратимом, а только печальную улыбку, которая таяла в ней, не появляясь наружу.

Собственно, почему ухаживания были странными? Они были так естественны для него! Он был бы смешон, если бы не лез сразу под юбку. А больше всего на свете он боялся быть смешным, это она чувствовала. Интересно, как он ухаживал за Надей? А никак. Просто погрузил ее в свой вагон и увез в Царицын.

Юлия Семеновна сидела, прикрыв глаза. Надя была чистенькой и верующей. Говорят, он убил ее. Возможно. Во всяком случае, его должны были раздражать идеалисты. И, возможно, слишком близкое соприкосновение с ними утомляло его. Да, он был несчастлив в браке…

Юлия Семеновна кашлянула тихонечко, как во сне. А ее он убил бы или оставил бы в живых? Нет, наверно, не убил бы, как не убил до сих пор. Конечно, не убил бы — она так хорошо понимала его. Впрочем, может быть, именно это и толкнуло бы его убить ее… Нет, не толкнуло бы! Что же удержало бы его от такого естественного поступка? Благодарность? Но за что? Он был лишен любого человеческого чувства, и она относилась к этому с пониманием, похожим на одобрение. Да и что такое благодарность и зачем она сдалась? Нет, не это, не это… Его удерживала бы необходимость в ней! Женщины ему не были нужны, он не жалел о них. Но она была бы нужна. Чем же?

Юлия Семеновна плотнее закуталась в платок. Он убивал всех, кто помогал ему. И всех, кто мешал, он убивал тоже. Он убил Карла и, конечно, убил бы Егора. Карл был идеалистом, он воевал за мировую революцию, и с этим надо было кончать. Странно, почему она вышла замуж за Карла? Она ведь всегда чувствовала к нему снисхождение и, кажется, больше ничего. В постели Карл был аккуратен и даже совестлив. Он всегда думал о последствиях, стараясь не доставлять ей хлопот. Это ее смешило. «Зачем ты мучаешься? — спросила она как-то. — В конце концов сделаем аборт». Он возмущался: «Я не хочу тебя калечить!». Все, что он делал, он делал честно, думая о справедливости. Он всегда думал о справедливости— в тюрьмах, в Испании, в постели. Когда он разговаривал с ним в последний раз, он тоже думал о справедливости. И когда прозрел, наконец, тоже думал. Ах, как это было страшно, когда Карл прозрел!.. Конечно, он должен был его убить.

Юлия Семеновна, силясь, представила себе Карла Краузе перед расстрелом. Он почему-то представлялся без шапки, глаза его были чисты, он не боялся. А стреляли, наверно, в затылок… Во что же он был одет? Наверно, в ватник. И без сапог. Сапоги при этом всегда снимают. И, наверно, он крикнул что-то о мировой революции. Это был уже не Карл. Когда он сел в машину тогда, он как будто исчез из ее представлений о живых. Она вспоминала о нем вообще, когда же вдавалась в подробности, ей становилось проще —