Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— А что с вашим имением? — перебил Павел Кордин.

— С имением? — удивился товарищ Мишель, и брови его взлетели на лоб. — То, что со всеми имениями! Там теперь госхоз… Мне говорили… Да полноте, Павел Михайлович!

*

Михаил Александрович получил свое жилище по мандату ВСНХ, как спец. Получил со всей обстановкой, какая была, — с козеткою красного дерева, обитой синим репсом, с кожаным кабинетным креслом, с ломберным столиком светлого ореха, с палисандровой горкой и даже с остатками сервиза в этой горке. Занимался товарищ Мишель за большой гладильной доскою в маленькой комнате. Там же находилась складная лазаретная койка, из которой он спал, и жесткий, черного дерева, стул с подлокотниками в виде ощерившихся пантер. Загривка пантер были стерты, сполированы, высокая резная спинка поблескивала чешуйками невыщербленного, застрявшего в дереве перламутра.

Ореховый ломберный столик находился перед козеткой, на которой, должно быть, предстояло спать Павлу Кордину. Синяя стена темнела квадратами — следами фотографий. Посредине висел в черной рамке увеличенный портрет — военный в буденовке с очень длинным, до рамки, суконным шпилем. Лицо военного показалось знакомым Павлу Кордину. Он присматривался, стараясь угадать, и вдруг спросил:

— Владимир Александрович?

Товарищ Мишель кивнул. Павел Кордин увидел слезы на его чистых глазах.

— Он погиб ужасно, — тихо сказал товарищ Мишель, — с Пятаковым… С братом этого…

Павел Кордин непроизвольно взял товарища Мини- ш под локоть, как бы соболезнуя. Товарищ Мишель благодарно всхлипнул:

— Вы помните его?.. Они зарубили его… Боже… Я но могу вообразить…

И прикрыл лицо руками:

— Анархия, Павел Михайлович… Сколько беспричинного зла… Не могу… Я стараюсь не думать… Неужели это — Россия?.. Жестокость, кровь…

«Да уж не Абиссиния», — подумал Павел Кордин, вздохнул и сочувственно покивал.

— Однако, — согнал печаль товарищ Мишель, — слезами горю не поможешь! Прошу…

Ужин был холостяцкий, незатейливый. Ели толстую телячью колбасу, крупные круглые срезки лежали на погнутом серебряном подносе. Разорванную вдоль ноздристую французскую булку мазали желтым маслом. Старинная спиртовка грела небольшой серебряный чайник с вмятиной возле носика. В хрустальном графинчике, заткнутом обыкновенной пробкой, светилась крепкая влага.

Павел Кордин был голоден с дороги. Пил, ел, слушал. Товарищ Мишель после первого лафитничка сострил:

— Тридцать восемь градусов… А николаевская — сорок… Из-за двух градусов весь сыр-бор… Как быть с горькой при коммунизме, Павел Михайлович?

— Пить…

— Неужели народ не оставит свою роковую привычку?

И снова налил из графинчика.

— Думаю, что не оставит, — взял лафитник Павел Кордин.

— Но — почему?! Произошла революция! Произошли коренные перемены! Революция показала каждому мужику такие перспективы! Зачем ему пить горькую?!

Павел Кордин выпил, откусил от булки:

— Революция показала, что народу в России видимо-невидимо. Хоть отбавляй…

— Да-да! Вы правы! Необходимо народ занять делом! Делом, делом, делом, черт возьми! (И вдруг — неожиданно.) А что, Павел Михайлович, не желаете ли снова в электричество?

— Гоэлро?

— Какой черт, Гоэлро! План этот распался, не сложившись. Будем ставить гидроэлектрические станции просто так, по мере надобности! Например, на Днепре под Александровском! Проект возьмет два-три года, а там! Боже, Павел Михайлович, это вам не Волхов, это, по меньшей мере, полмильона килоуатов! Наймем лучших инженеров, Томпсона из Америки позовем, а что?

Павел Кордин молча жевал бледную телячью колбасу.

— А хотите в Харьков? — вдруг спросил товарищ Мишель.

— Погодите… Дайте подумать об Александровске…

— Некогда думать, некогда! Честно говоря, все эти старые разваленные заводы — к чертовой бабушке!

Павел Кордин взял из пиджака портсигар.

Товарищ Мишель оживился, отодвинул ящичек столика, достал коробок спичек.

— Курите, курите… Спички советские — бывшие шведские! Сначала вонь, потом огонь! Не хотите ли «Особые» — настоящий трапезунд!

И извлек из того же ящичка темно-зеленую коробку с золотой полоской:

— Видите? Тисненые буквы. Это первая проба. Моссельпром набирает темпы сказочно… Вы знаете, меня радует всякий пустяк!

Спичка загорелась сразу, вопреки прибаутке. Павел Кордин взял из коробки толстую папиросу. Дым был пряным и густым. Товарищ Мишель тоже закурил.

Они помолчали, но товарищ Мишель молчания не выносил.

— Ах да! Пепельница! — вскочил он и принес из малой комнатки тяжелый слиток меди с углублением, затертым пеплом. Поставил рядом с остатками колбасы, сказал негромко: — Госплан прибирает все к рукам! Ленин требует для них законодательных функций… Но вы сами понимаете (наклонился поближе к подносу), Ленин нездоров… Нельзя же, право, всерьез принять его записку…

— А что в Харькове? — спросил Павел Кордин, будто не слышал крамолы.

Товарищ Мишель выпрямился, ответил весело, бодро:

— Завод катерпиллеров!

— Ну уж — сразу…

— Не сразу! Проект возьмет три года… Я сторонний нового строительства! В Госплане подобралась сильная группа, настаивающая на новом строительстве. И у нас в ВСНХ — тоже… Зачем нам развалины, Павел Михайлович? Вздор! Огромный резерв рабочей силы! Мы ведь хозяева теперь, как вы не понимаете!

«Дали бы мне!» — вдруг вспомнил Павел Кордин им смешливую присказку генерала Ванкова и спросил:

— Семен Николаевича не встречаете?

— Кого?!

— Ванкова…

— Нет, не встречал! — беззаботно ответил Михаил Александрович.

*

Павел Кордин спал крепко. Ему приснился взрыв бесшумного снаряда, снаряд ранил всех в окопе, и все закричали, но кричали почему-то женщины, которых в окопе быть не могло. Он очнулся от несуразицы.

Из-за полуоткрытой двери неслись причитания, вопли и успокаивающее гудение мужских голосов.

— Вот гляди — в шесть часов пятьдесят минут… Я в ночную шел…

— А может, врут? Не может он, не может, Боже Праведный, Пресвятая Богородица!

Дверь распахнулась. Вбежал морозный напуганный Михаил Александрович в расстегнутой бекеше — с газетой в руке.

Павел Кордин поднялся на локоть. Неожиданно, по непонятной причине, вспыхнула догадка: умер Ленин! Павел Кордин ощутил что-то вроде испуга, но это был не испуг, нет, это был пугающий своей неуместностью интерес, в котором не было ни страха, ни жалости, ни обыкновенного при известии о смерти ощущения странной вины перед умершим, ни стыдного кощунственного облегчения: не я! Нет, ничего этого не было. Был яростный интерес — что будет? Так не воспринимают смерть человека. Так вскакивают от резкой перемены судьбы.

Товарищ Мишель кричал, метаясь по тесной комнате:

— Я не соглашался с ним в целом ряде позиций! Но что это теперь? Какое это имеет значение?! Я — колебался! Революция никогда не простит мне — и поделом! (Ударил себя кулаком в лоб.) Почему у нас нет столба позора? Я готов взойти на Лобное место!

— Да погодите вы! — перебил Павел Кордин.

— Нет! — закричал Михаил Александрович. — Тысячу раз — нет!

И, шагнув к Павлу Кордину, спросил его жестко с беспощадным высокомерием:

— Почему я не в рядах его партии?!

Павел Кордин смотрел на