Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Против своего ожидания Лапидус не осрамился. Он крякнул — это ему тоже удалось — и потянулся к блюду с колбасами.
— Ну как? — спросил Горпиненко.
— Превосходно! — ответил Лапидус почти искренно.
— Первая — колом! — сказал Горпиненко.
— Вторая — соколом? — улыбнулся Лапидус.
— А третья — мелкой пташечкой, — подхватил хозяин. — Ну-ка, сынок, послужи за столом!
Богдан вскочил с места, живо проглотив все, что было во рту, и взял четверть. Лапидус понял, что надо держаться, и радовался только тому, что все-таки самогон слабее спирта.
— Семен Григорьевич, — сказал он, дождавшись, когда отрок нацелит все семь стаканов, — поскольку мы с вами люди деловые, я бы хотел решить дело трезво, а потом уж…
Горпиненко вдруг сделался необычайно серьезным, даже хмурым.
— Правильно, Исак Израилович, — сказал он. — Дело у нас большое, хотя и короткое… Вот посмотрите в охотку перед собою… И вы увидите во всей комплекции пятерых казаков, что составляют мое семейство, не считан баб и малолетних детей, о каковых разговору нету.
Лапидус почтительно наклонил голову.
— И постольку, поскольку совецька власть в настоящий момент имеет нужду в хлебе, мы обязаны это понимать перед лицом мировой революции.
Сыны и зятья смотрели в свои стаканы, стараясь не дышать.
— Гуртом и батька легче быты, — сказал Горпиненко, — и мы имеем понимание, как нас учит товарищ Ленин.
Лапидус терпеливо слушал и думал, как бы вывести старика из витиеватой научности разговора.
— Правильно, — сказал Лапидус.
— Ну, а колы правильно — давайте нам фордзон, — вдруг сказал Горпиненко. — И будэ у нас артель. Коллективное хозяйство. Тридцать шесть десятин, девять коров, не считая живности. Мы без трактора дали вам вагон пшеницы, с трактором, Бог даст, дамо три…
— Что же вы — распашете межи? — улыбнулся Лапидус.
— А як же? — честно поднял брови Горпиненко. — Распашемо! Як учить наша совецька власть!
Старик наклонился к Лапидусу:
— Скажу вам, Израиловичу, так: мы не милостыню просимо. Мы вам за фордзон заплатимо… Мы за вси машины, яки дастэ, — заплатимо.
— Нет у нас пока машин, — проговорил Лапидус, думая, где бы добыть трактор.
— Нема, так будуть! — повеселел Горпиненко и поднял стакан. — Ну, хлопци! Выпьемо за совецьку власть, каковую мы кормим с пониманием вперед, бо вона дасть козакам машины до трудовых рук! И за смычку с робитныками, каковые збудують нам тракторный завод, щоб мы имели свои фордзоны, а не выпрошувалы у мировой гидры! Ну як? Будэ трактор?
Лапидус взял свой стакан, зная, что не уйти от него. Подержал в руке, посмотрел на свет, привыкая, и сказал тихо:
— Будет.
— Тогда, козаки, кончай разговоры и начинай приятную беседу. Ось вы, Израилевичу, кушаете свиную ковбасу, дай вам бог на здоровячко, а закон вам запрещает. Как это понимать?
— А никак не понимать, — усмехнулся Лапидус, — вкусная колбаса, и все.
— Но все же я не имел видеть своими глазами с вашего верования, чтобы кушали свинину.
— У нас, Семен Григорьевич, с вами теперь одно вероисповедание, — сказал Лапидус. — У нас такое вероисповедание, чтобы все граждане республики имели на столе, что жевать.
— Верно! — обрадовался Горпиненко.
— Школа у вас в Константиновке есть, больница есть — вот это наше вероисповедание.
Горпиненко прослезился:
— Правильно! И теперь я имею возможность беседовать из уст в уста с представителем совецькой власти, а не с приставом или же хабарником писарем. Ну, козаки, у кого голос чище?
Запевалой был младший зять — меднолицый с черными бровями полоской. Очи его сидели глубоко, не видно. Он вытянул руку, уперев ее в стол, и, не отрывая взора от тарелки, запел высоким, почти женским голосом. Не запел — закричал, переводя крик на песню:
Вып'емо, хлопци,
Добрi молодци,
Щоб через верхи лилося.
Щоб наша доля
Нас не цуралась,
Щоб краще в cвiти жилося!
И все сыны и зятья, уперев правые руки в стол и набычив головы, подхватили:
Щоб наша доля
Нас не цуралась,
Щоб краще в свiти жилося!
— Споживайте, будь ласка! Кушайте…
Двадцать четвертый год
151
Павел Кордин приехал в Москву вечером двадцать первого января в понедельник, в пропащий день, как он выражался.
Саратовский вокзал, засыпанный снегом, был тих и холоден. Неясные фонари поблескивали на несбитой наледи, два бородатых, в белых фартуках, носильщика шли вдоль поезда медленно, без надежды. С площадок сходили люди простецкого вида — с сундучками, с мешками, — такие пассажиры услугами носильщиков не пользуются.
Паровоз отдувался негромко. В захолустной тишине Саратовского, или, как теперь стали называть, Павелецкого, вокзала слышны были трамвайные звонки, долетавшие на перрон с площади. Пассажиры шли почему-то и обход помещения, как бы чуждаясь большой дубовой двери, над которой был приколочен лозунг на кумаче: «Пролетарский привет делегатам II съезда Советов СССР!» Лозунг читался легко, — был освещен лампионом, прикрытым эмалированным рефлектором.
Павел Кордин приехал в ВСНХ по делам неотложным, лозунг смущал его. Небольшой, но прочный опыт новой жизни подсказывал главное: никто не станет заниматься делами — все будут отбояриваться, отлынивать, важничать — как будто все теперь делегаты и все заскочили в свои отделы на минуточку. Новые чиновники довольно быстро усвоили новую форму безделья. Форма эта была респектабельной, безнаказанность ее гарантировалась и обеспечивалась всем достоянием нового духа: митингами, собраниями, совещаниями и, разумеется, съездами, которые были превыше всего.
Павел Кордин, разумеется, знал, что едет в Москву в период одиннадцатого съезда Советов РСФСР и накануне второго съезда Советов СССР, он знал, что все эти завы, замзавы, отделы и подотделы, все эти секретари, референты, все барышни в блузках-рюмочках и все молодые люди в толстовках и крагах — все в один голос предложат товарищу из Донбасса дождаться конца съезда, которым все они в данный момент чрезвычайно заняты. Они будут охотно звонить в телефоны и горделиво произносить на все голоса, чтобы приезжий товарищ слышал: «После съезда? Ах да! После съезда… Ну да — после съезда… После съезда непременно займемся! Вопрос давно назрел! Хорошо, товарищ, после съезда…»
После съезда выслушают, после съезда займутся, после съезда дадут номер в гостинице.
Павел Кордин знал это все наизусть. Но возлагал надежду решить дело вовсе не на аппарат. Давно уже в Москве хозяйственные дела провинции решались особенным образом. Бывшие партизаны, сделавшиеся красными директорами заводов, показывали наганы трусливым юношам в нахальных крагах и, расталкивая барышень, добирались до Куйбышева или самого Дзержинского.
Высокое начальство жаловалось товарищам с мест на
