Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Когда же вы успели их развести? — давя тошноту, спросил Иванов. Директор махнул рукою:
— Им много не надо… Год разводим… Вот план у нас. Пруд, значит, а в пруде рыбка мелкая…
Иванов вернулся домой ночью. Мотоцикл оставил в гараже обкома, сам пришел тихо, поднялся к себе, разделся, лег. Безумная ленинградка кричала, хохотала перед глазами. Иванов никогда не голодал, то есть бывало — по неделе, по нескольку дней — на сухаре, на лесной травке. Но вообразить голод, сводящий с ума, он не мог. Не хватало воображения Иванову.
В доме не спали, там очередной раз старуха ела поедом Валентину.
Ругались, должно быть, давно. Это было похоже на радиоспектакль Иванову показалось, что неистовствуют две неталантливые пустые актрисы. Он старался разобрать причину крика. Из отдельных слов (гремливых, властных— старухиных и испуганных, визгливых — Валькиных) он понял, что Серафимы нет дома, ушла на танцы и — нету. Как она заявится? Он воображал Серафиму, вывалянную в земле, скрывающую грех, таящуюся грозной бабки. И вдруг — трубный старухин голос:
— Еще муж не остыл!
Это относилось к Валентине. Ее голос, высокий, отчаянный взвился на защиту:
— Вы же сами велели! Сами велели! Сами!
Иванов вздрогнул, стал понимать.
— Кошка ты поганая! Ты с немцами путалась!
— Неправда ваша!
Должно быть, старуха и сама знала, что неправда, замолкла. Валентина причитала:
— Вы сами велели, чтобы он Симочку не трогал!
— Тер-то он тебя, а не Симку! — громыхнула старуха.
— Муж у меня убитый, — голосила Валентина, — что же, мне и доли нет?!
— Ты дочь ищи! Может, она там на чердаке у твоего хахаля!
— Тьфу на вас! — закричала Валентина, и в голосе ее не было ни просительности, ни вины.
— Сперва ты подставила, — гудела старуха, — заохотила, теперь он на Симку залезет!
— Он еще на вас залезет! — отчаянно взвизгнула Валентина. Донесся звон, грохот — старуха, должно быть, чем-то бросила. Валентина закричала, потом внизу все смолкло.
Иванов лежал и думал, как завтра же потребует от Дроботова жилья. Здесь больше нельзя.
* * *
Дроботов дал Иванову комнату.
Комната помещалась в длинном, двухэтажном, только что отремонтированном общежитии. Общежитие это набилось вмиг узлами, сундуками, по коридорам забегали ребятишки, с общей кухни потянуло вареной капустой, вода то шла из крана, то не шла, в сортире стояли ведра, которые надо было заполнять водою впрок, по дежурству, и из-за этих дежурств на кухне постоянно ругались.
Переезжая от Валентины, Иванов обнаружил, что ничего у него нет — никаких вещей, которые были бы ему дороги. Разве что Настин талисман, который он берег. Не было у него даже дневника, не было военных записей. Беспечное равнодушие, с которым Валентина простилась с ним, все-таки поразило Иванова.
Дроботов охладел к нему. Иванов не годился в номенклатуру, явно не годился. Однако Дроботов все-таки хотел пристроить его куда-нибудь — не пропадать же пар-ню-фронтовику. Он велел перевести его инструктором в отдел культуры.
Дроботов изредка вызывал Иванова к себе вечерком поговорить, покалякать, повспоминать войну. И эти вызовы поставили Иванова в странное положение: его стали опасаться. Здоровались с ним искательно, сидел он один в кабинете, и никто в тесном, переполняющемся чиновниками обкоме не смел подставить к нему еще один стол.
В обкоме появился молодой симпатичный парень — прямо из Высшей партийной школы — Веня Родионов. Он был инженер, во время войны — парторг танкового завода, и вот прислали его ведать промышленным отделом.
Иванов не был завистлив, однако что-то вроде зависти к этому Родионову испытывал. Жили они в общежитии рядом. Иванов как-то зашел к соседу и увидел стол, заваленный чертежами.
— Нет людей, Иван Егорович, — сказал Родионов, показывая на чертежи, — нет инженеров… Они хотят штопать, штукатурить, берут на себя невыполнимые обязательства, а что можно сделать на разбитом заводе? Садись… Во время войны мы получили американскую документацию — не самую передовую. Но даже на ней можно кое-что кумекать… Не дают! Обойдемся без капиталистов! А при чем тут капиталисты? Мы отстали, понимаешь? Отстали и надо догонять не капиталистов, а время…
— А Дроботов? — осторожно спросил Иванов.
— Пока я его не пойму… В Москве сейчас появилась сильная группа экономистов Вознесенского… Может быть, ему удастся там втолковать, что надо не восстанавливать, а строить заново, по новой технологии… Нет экономистов, нет инженеров…
— Я инженер, — тихо сказал Иванов.
— Что же ты молчишь? — закричал Родионов.
— Один курс Сталинского политехнического института…
— Один курс маловато, но мы тебя пошлем доучиваться!
Родионов знал, чего хотел, и это привлекало к нему Иванова. Они подружились. Выяснилось, что у Родионова на Урале семья, но переводить ее сюда он пока не собирается, имея, должно быть, какие-то перспективы: там, в Москве, при Вознесенском, находились у него покровители, и как знать: не переведут ли его в столицу. Иванов чувствовал, что карьера нужна Родионову для того, чтобы оказывать влияние на дело. Жил он плохо, о себе не заботился, быт его был студенческим, легкомысленным. Он готовил какую-то обширную записку.
— Чтоб было с чем явиться! — как-то проговорился он.
Иванов тоже хотел явиться в Москву «с чем-нибудь». Он понимал, что инженером не станет. Доучиваться ему не хотелось.
Сперва Иванов хотел написать книгу. Теперь все писали, и Иванов не видел причин: почему бы и ему не попробовать? Но война, о которой он хотел писать (а о чем же еще, если не о войне?), представлялась его воображению в неточном, неясном хаосе. Писать надо было о людях невымышленных, существовавших на самом деле, ставших героями и победивших в Великой Отечественной войне. Люди, которых он знал и с которыми был, казались ему теперь слишком будничными, он искал среди них героев и всякий раз, доведя кого-нибудь из них до подвига, не воображаемого подвига, а истинного, который был на самом деле, видел, что изображение подвига фальшиво.
В обком приходили герои войны выпрашивать, вымаливать жилье, работу, больницу, пенсию. Сперва они ругались, грозились, стучали костылями, даже избили какого-то инструктора (отсиделся, сволочь, пока мы кровь проливали!). Но постепенно сникали и, получив хоть какую малость, настораживались против вчерашних своих товарищей, как бы понимая: всем все равно не хватит — хоть цепляй ордена, хоть не цепляй. Кусок хлеба, распределяемый державной рукой, кусок хлеба, который неоткуда взять, кроме как из державной руки, притишал героев, приручал, направлял против тех, кому
