Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Чернецкий все пытался уйти от главного, как ему казалось. От того, что Юлия Семеновна была ранена, находилась в госпитале, и нога ее была в гипсе. Настя просила не говорить про Юлию Семеновну — поправится скоро, куда ей деваться? И что орден Красной Звезды получила — тоже пока не говорить. Орден связан был с ранением.
Настя ходила в госпиталь к Юлии Семеновне, которую привезли в Москву санитарным поездом.
— Про меня спрашивала? — опустил голову Иванов.
— Рассказал в общих чертах… Она что у вас — с детства жила?
Иванов кивнул:
— Мама раскулачила их, потом ее привезли… Умирала с голоду.
— Ну, сейчас не видно, что помирала с голоду.
Иванов вздохнул:
— Да, Витя…
— Кто ж тебе виноват?
— Никто не виноват… Уехал я тогда…
И тут Иванова хлестнуло изнутри: дальше надо все врать. И так много сказал — про коллективизацию, кто за язык тянул? Но Чернецкий принял сказанное просто, обыденно:
— Да ладно, Ваня… Жениться б ты на ней все равно не женился бы, а блядовать дома — нехорошо. Блядовать надо на стороне.
Нет, Чернецкий ничего не знал и не догадывался.
Настя как бы подкатилась к Иванову в память из тридцать восьмого года, будто время шло только для него, для Иванова, а для Насти — остановилось, как фотография. Но время шло и для Насти. И там кричал чей-то ребенок, и Настя называла Иванова братом. И прислала талисман.
Иванов вдогонку невозвратимому уже не испытывал ревности, а только тяжкую печаль, от которой хотелось плакать, как в детстве, ничего не мог ни спросить, ни сказать, потому что и детство его вдруг оказалось тоже связано было с Настей.
— Почему же, по-твоему, я бы на ней не женился? — все-таки спросил Иванов.
— Молод! — усмехнулся Чернецкий, — С бабой не справишься, мин херц…
Манера его вечно цитировать из прочитанных книг веселила Иванова. Но сейчас манера эта почему-то обидела.
— Моя сестрица, — сказал Чернецкий, — отнеслась к твоему привету, как патриотка. Она хотела написать тебе, дорогой отважный воин, бей фашистского зверя, а я буду ждать…
— И ты, конечно, высмеял ее.
— Разумеется. Два письма от двух девушек одновременно — многовато, ты не находишь?
— Я нахожу, что тебе надо врезать.
— Нельзя, Ваня, нельзя… Наоборот, мы должны плечо к плечу, может быть, даже в обнимку, бить проклятого врага.
Иванов впервые за весь разговор улыбнулся:
— Сволочь ты все-таки, Витька…
В землянку втиснулся Ляхов:
— Все вместе, вместе… Как молочные братья…
Чернецкий посмотрел на торчащий из баночки брусок американской колбасы, поправил:
— Не молочные, колбасные.
Сорок пятый год
129
Теплушка качалась, катилась по неровной дороге, подскакивала на стыках, шпалы ворочались в неплотном, спешно наваленном балласте.
На краях прошлогодних воронок, сглаженных за зиму и заполненных тяжелой весенней водою, робко проклевывалась озимая травка. Скрученные черные остовы сгоревших вагонов валялись под насыпью разбросанно, и черная, едва-едва освободившаяся от снега мартовская земля пустовала до холодного сизого небесного края, как будто не было больше на ней ни народа, ни живности.
Иванов сидел, свесив с порога теплушки ноги, смотрел на сизый край неба и думал, почему край выглядит холодным, если там — юг. Эти мысли «ни о чем», как он их называл, отвлекали его и успокаивали.
За спиною шумел, переговаривался вагон.
Ворота теплушки были отодвинуты слегка — едва усесться двоим.
— Ну, что вы скажете за победу, капитан? — услышал над собою Иванов.
Вопрос был неприятен. Уезжать в тыл живым-здоровым, когда еще неизвестно сколько протянется война, было нехорошо. Иванов ехал на законных основаниях, он знал, что безусловно останется жив, но именно это тлело в нем знакомой неприязнью к самому себе. Он вспоминал, с каким завистливым осуждением писарь выправлял ему бумаги, и понимал это осуждение, и понимал эту зависть, и не было ему покоя ни от того, ни от другого.
— Повезло тебе, друг, — сказал тогда писарь, — будешь живой.
— Я не хотел, — отборматывался Иванов.
— Никто не хочет, — как бы бодрил его писарь, — никто не хочет, но Родина зовет!..
И вот теперь — звенящий весельем вопрос:
— Ну! Что вы скажете за победу, капитан?
Иванов покосился. Рядом неловко усаживался инвалид. Грязно-белая гипсовая нога несгибаемо торчала вперед, инвалид подложил под нее костыль и прикрывал полою шинели с мятыми старшинскими погонами. Шинель была накинута на плечи. Умащиваясь, инвалид высунулся из шинели, и Иванов увидел три ордена Славы — два висели на засаленных черно-коричневых колодочках, последний, золотой, был новенький, как только что отчеканенный.
— Зацепишься, старшина, — сказал Иванов, кивнув на торчащую гипсовую ногу.
Инвалид обрадовался разговору:
— За что цепляться? Вы видите, что они сделали с русской землей, эти злейшие враги мирового человечества?
Инвалид разговаривал мягко, протяжно, пренебрежительно произнося слова, будто делал им одолжение.
— Из Одессы, старшина? — спросил Иванов.
— Товарищ капитан, — процедил инвалид, — если бы я был из Одессы, я слез бы в городе Фастов. Вы видели, что они сделали с городом Фастовом?
— Видел.
Инвалид мелко покачал головою, глядя на гипсовую ногу. Лицо его было чисто выбритым, на щеке — шрам, но не от бритвы.
— Я из города Мариуполя, — сказал инвалид, — что там делается — трудно представить. Посмотрите на эти вагончики… А там — цеха! И все — скручено… Все скручено, капитан. И все надо раскручивать обратно.
— Раскрутим, — сказал Иванов.
Инвалид внимательно осмотрел его чистый китель, чистые погоны, хорошие узкие сапоги:
— Едете раскручивать?
— Что-то вроде этого…
— Вы — политработник?
— А почему вы так думаете?
— Потому, что вы — вылитый старший политрук. Вам идет шпала, а у вас — четыре звездочки…
Он сказал это без неприязни и осуждения, но чувство вины все-таки шевельнулось в Иванове.
— Да, — сказал Иванов, — отозвали… Восстанавливать разрушенное хозяйство.
— Я не к тому, капитан, — отвернулся инвалид, — я к тому, что хочется посмотреть на конец войны… Всем хочется посмотреть, и никому не хочется рисковать…
Поезд поворачивал. Насыпь кончилась, дорога вошла в неглубокий распадок, склоны, изрытые старыми, уже заросшими воронками, поднимались сразу от полотна. И вдруг из-за недалекого гребня — шагах в сорока от теплушки — появились женщины, одни женщины и, как в атаку, покатились вниз, к поезду. Они бежали, будто боялись опоздать, маша руками и крича. Солдаты хлынули к воротам теплушки, заорали счастливыми голосами:
— Привет, бабоньки!
Иванов ощущал спиною чьи-то колени, кто-то повалился на голову — вот-вот вытолкнут. Инвалид пхнул локтем назад:
— Тише! Дайте слушать! Капитан, держитесь!
— Привет, бабоньки! — орали сзади. — Быстрее, а то уйдем!
Кто-то протянул руку — хватать,
