Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
И повернулся знающе, чистосердечно:
— Ты бы не сняла?!
— Наверно, — проговорила Юлия Семеновна, чувствуя, что не смеет возражать — лишь бы он скорее ушел.
Дверной звонок призвал ее, она осмотрела следы Родионычевой работы и нехотя пошла открывать.
На пороге стояла Настя.
— Боже мой! — вскрикнула Юлия Семеновна.
— Давай, — сказала Настя кому-то на площадку и приняла немалый картонный короб, обвязанный розовой шелковой лентой, — жди, я скоро… Или давай так — через час ноль-ноль минут чтоб был на месте! Все!
Дверь закрылась.
Настя стояла нарядная — в серой шубейке. Черная шапочка над румяным радостным Настиным лицом серебрилась не то снежком, не то сама по себе.
— Не подходите! — засмеялась Настя. — Я холодная!
Она поставила шикарную коробку на стул возле двери, скинула легкую морозную шубейку, беззаботно, воротником насадила на крюк вешалки и распахнула руки для объятий.
— Родненькая вы моя! — воскликнула Настя, сильно прижимая Юлию Семеновну. — Родненькая вы моя! Как же вы тут были без меня?
Юлия Семеновна обхватила ее жидкими руками, поцеловала в твердую румяную не от косметики щеку и заглянула в круглые смелые глаза. Там сияли слезы. Настя была чувствительна, Юлия Семеновна не удивилась слезам.
— Ах вы ж моя старенькая, — причитала Настя и целовала Юлию Семеновну в широкие молодые брови, в щеки сморщенные, холодные, как бы чужие. Юлия Семеновна смеялась тихо, счастливо:
— Я по тебе соскучилась…
— Вот! — объявила Настя, отпустив Юлию Семеновну и поднимая коробку. — От самого Диора!
Юлия Семеновна слабо всплеснула ладошками:
— Спасибо, Настя!.. Что это?
Настя нюхнула воздух:
— Уборная забилась?
Родионыч уже стоял в дверях кухни с чемоданчиком.
— А насвинячил! — брезгливо прикрикнула Настя. — Ну, давай — сделал, нечего торчать!
Видя перед собой голубой женский костюм с золотой звездою на груди (звезду он заметил прежде костюма), Родионыч перечить не посмел. Тем более, около звезды помещался небольшой красненький флажок, и про флажок Родионыч тоже смекнул, что — не значок футбольной команды. Сама женщина была очень привлекательна — волосы как бы медные, закрученные в крендель, а глаза нахмуренные, как и следует быть при всем таком прочем. Невиданная коробка в руке ее тоже вызывала уважение: уж больно была недоступна.
— Извиняюсь, конечно, — сказал Родионыч, зацепил просительным взором Юлию Семеновну и не спеша направился к выходу.
— Погоди, — сказала Юлия Семеновна, пугливо оглянувшись на Настю. Стоя у двери, Родионыч тоже посмотрел на эту непростую женщину, но — с уважением, стеснительно опустил голову.
— Давай, давай, — приказала Настя, — выставился! Тебе в домоуправлении платят и хватит с тебя! На вашу водку не напасешься!
Родионыч ничего не сказал, подумал, как бы соображая резон, и тихо вышел. Юлия Семеновна шастнула было за ним:
— Зачем ты его обидела, Настя?
— Его обидишь! Он свою бутылку добудет, не волнуйтесь!
Юлия Семеновна виновато глянула на нехотя прикрывшуюся дверь и послушно поплелась за Настей в комнату.
Настя поставила на круглый полированный стол свою шикарную коробку. Коробка отразилась в припыленной крышке стола.
— Только давайте договоримся, — с веселой строгостью предупредила Настя, — ни Лауре, ни Аське! Только вам! Слышите? Я им отдельно привезла… Николке — ватник, а Таньке — сапоги и джинсы. Она помрет — это точно!
И закрутила головою, смеясь в предвкушении.
Юлия Семеновна угасала. Настя чувствовала — вот-вот уйдет. И такая боль щемила ее, как будто вся жизнь-то и была в этой старенькой старушке и, помри она, кончится и жизнь.
— Ну! — провозгласила Настя, торжественно снимая со своего короба продолговатую крышку с золотыми пупырышками. — Что это такое?
Она резко выдернула какую-то ткань, встряхнула, как фокус сделала, и перед Юлией Семеновной вмиг развернулся легкий цветастый халатик.
Юлия Семеновна оживилась и молитвенно сложила ручонки:
— Настинька…
— Что это? — закричала на нее Настя, как на виноватую. — Это шелк! Или, может быть, это — какая новейшая химия? Может быть, это — с другой планеты приехало? Нет! (Топнула лакированной туфлей.) Это — хлопок! Вы видите, что они делают с хлопка, Сукины дети? С хлопка!
Юлия Семеновна бережно приняла протянутую обнову, рассматривала, перебирала пальцами.
— Краски! — горячилась Настя. — Технология!..
— Спасибо, — бормотала Юлия Семеновна, — это так элегантно…
— Элегантно? — разгневалась Настя, — это что? (Выдернула из коробки плед — пестрый, как луг, и легкий, как облако.) Плед! Может быть, это — верблюжья шерсть? Или нефтяные отходы, век бы их не видать? Это — хлопок!
Настя любовалась пледом.
— Носите на здоровье! — весело объявила она и кинула плед на Юлию Семеновну. Ткань лениво осела. Юлия Семеновна засмеялась.
Настя покачала головою, как перед нашкодившим ребенком, осмотрелась, сняла с себя голубой жакет, повесила на спинку стула. Блузка на ней была тонкая, синяя, в складочку, без рукавов. Твердые белые плечи выпирали из легкой одежды. Настя потянула невидимую змейку. Под блузкой оказался тесный лиф, которому было что держать.
— Что ты собираешься делать? — спросила Юлия Семеновна.
— Родненькая вы моя! — со смехом воскликнула Масти, расстегивая пуговицу на боку. Юбку она стащила через голову — через низ не лезла. Оставшись в конфузливых прозрачных штанишках, Настя стянула сапожки, скатала невидимые колготки и, пошлепав босыми ногами по нечистому паркету, приказала:
— Косынку давайте!
Юлия Семеновна засуетилась в кресле, позабыв, что надо делать, чтобы встать. Она держала в руках Настин подарок на весу, как зайчик капустный лист.
— Настинька… Ну — что ты?.. Тебе же некогда…
— Кто убирал последний раз? — поморщилась Настя.
Юлия Семеновна оживилась:
— Лаура присылала женщину, которая у нее убирает.
— Руки-ноги оторвать!
Юлия Семеновна опустила, наконец, новый халатик и съежилась в кресле — маленькая и беспомощная. Настя искоса глянула на нее: она была очень стара.
— Настинька, — бормотала Юлия Семеновна, — право же, ты меня ставишь в неловкое положение…
Но Настя уже двигала мебель во второй комнате. Мебель гремела и поскрипывала.
— Хорошо, что вы тогда этот комод купили, — выкрикивала Настя через силу, — теперь таких нет! А еще не хотели! И софа эта к нему идет! Я вам еще тогда говорила! А шторы надо менять — выцвели!
Юлия Семеновна слушала боязливо, она уже не представляла себе, как это — менять.
Настя появилась разгоряченная, косынка тюрбаном на высокой прическе. Рассмеялась, раскинув голые руки, лиф приподнялся:
— Я говорю Париж — всегда Париж! На этот раз ничего не видели — некогда. Из отеля в машину, взад-вперед! Французы все взяли на себя. Даже прически сделали нашим женщинам! Юличка Семеновна, пройдите туда.
Юлия Семеновна
