Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Анна говорит — привычка к вещам — основа воспитания. Когда есть система — легче воспитывать характер. Может, легче, может, не легче.
Неудобно застряв в креслице, Иван Егорович осматривал дочкину комнату, обои (вздулись в углу возле окна), черное пианино, на нем — рыжий магнитофон с приоткрытой прозрачной крышкой и — застекленные полки (двенадцать штук одна на одной до потолка), стол — темный, широкий, просторный, чистый, книжки сложены стопочкой на ближнем углу. А около батареи, под окном, поперек стола — тяжелый моржовый бивень в длинных трещинках. Иван Егорович любил этот бивень, сам не зная почему. Иногда ни с того ни с сего ходил смотреть, брал в руки, взвешивал, клал подальше от батареи. Ему казалось, что при батарее кость трескается. Привезли этот бивень с острова Врангеля. Зимовщики срезали клык с моржового скелета, уверяли, что зубу этому шестьсот лет. Почему шестьсот, а не пятьсот и не семьсот? Темное, как подпалина, пятно на клыке будоражило фантазию: должно быть, маялся морж зубной болью шестьсот лет назад. Иван Егорович однажды ревниво перенес его к себе в кабинет, но клык снова оказался у Таньки. Должно быть, она почитала бивень своим талисманом. Не отдаст, конечно. А — жаль. Иван Егорович подошел к батарее, провел ладонью по клыку, почувствовал, что кость греется, и отодвинул бивень чуть-чуть подальше.
Нет, не станет он никому звонить. Дроботов умер в Москве, и похоронят его, должно быть, в Москве, но Иван Егорович вдруг почувствовал острую неохоту идти на похороны. Дроботова не было и не могло уже быть. Да и было их два — Дроботовых: один живой, тяжелый, всякий, всамделишный, недосягаемый, а другой — выдуманный, занятный. А Владимир Алексеевич Каблуков если и свалил Дроботова, то — того, которого надо хоронить, а не того, который остался при Иване Егоровиче.
Нет, не станет он звонить. Мало ли как? Не было в Москве Ивана Егоровича Иванова. Очень жаль, что не проводил старика в последний путь…
123
Анастасия Романовна вернулась из Парижа неожиданно — ждали через неделю.
Появилась она в главке утром, как не уезжала. Помощник— одутловатый белесый юноша с неподвижным лицом на твердом белом воротничке — встал без удивления, ждал беззвучно, пока пройдет. Был он чей-то племянник, не то внук, а чей — Анастасия Романовна не уточняла, когда соглашалась на него. Уважила просьбу, не вникая: должен же кто-нибудь в приемной сидеть. Кадры она подбирала мужские, не любила парикмахерской в учреждении.
Однажды глянула помощнику в глаза — что за парень все-таки? Глянула и удивилась. Смотрел он, не отводя глаз, не мигая, и не то чтобы старался не мигать, а как-то оно само у него получалось без усилий. Анастасия Романовна отвела взор и вспомнила Сережу — как он смотрит. Живо, охотно, левый глаз с незаметным прищуром. Это же он морщиниться начнет с левого глаза! Больше помощнику в лицо не смотрела: скучно делалось.
Она прошла в кабинет, кинула серую морозную шубку на зеленое кресло у двери, сняла черную меховую шапочку и опять подумала о сыне.
О сыне она думала всегда. Даже не думала, а как будто он постоянно находился при ней и в данный момент только вышел за дверь. Она привыкла не видеть его, ждать появления, отправлять и снова ждать, пока заявится. Жизнь его представлялась Анастасии Романовне туманно, неточно. Он был уже давно взрослым парнем, а она все не решалась спросить — как у него там. вообще? Есть ли девушка, невеста, или, может быть, он. как все теперь? А если и как все, так хоть бы посмотреть на нее. А может — не одна, ведь — красавец… Это предположение смущало Анастасию Романовну: хотелось ей, чтобы, с одной стороны, отбою не было, но, с другой, все-таки нехорошо…
И вот — Танечка! Ведь росла же девчонка на глазах, в голову ничего такого не приходило! И вдруг — как награда, как будто переменила она всю жизнь — от конца до начала — как будто ничего на свете не хотела Анастасия Романовна так, как хотят этого — Сережа и Танечка. И даже ловила себя в Париже на том, что сувениры ищет девчонке — не сыну. И навезла бабьих гостинцев…
С того вечера, как Сережа приезжал на семидесятипятилетний юбилей Юлии Семеновны, сердце Анастасии Романовны зашлось материнским нетерпением. Есть все-таки судьба на свете! Ну — не вышло у нее с Иваном — ладно, жизнь прожита, но надо было видеть, как Танечка смотрела на Сережу и он на нее! Ах как! Надо было видеть!
Вошел помощник:
— Разрешите?.. Дерюгина…
Дерюгину, директора ткацкого комбината, она называла про себя артисткой. Входила в кабинет, как на сцену, будто дожидаясь аплодисментов. Ладненькая, твердая даже на вид, зеленоватые глаза дорисованы к вискам, грудка крутая, в канареечном свитерке, костюмчик темненький, деловой, через плечо — сумочка, голова в пышном перламутровом парике поднята высоко, курпятый носик вздернут над алой, щедро напомаженной губою. Ротик соблазнительно приоткрыт. Анастасия Романовна вышла ей навстречу, улыбаясь, протянула руку:
— Пленять пришли?
Дерюгина радушно пожала руку, рассмеялась:
— К Николаю Николаевичу! Смотрю — вы на месте! С приездом, Анастасия Романовна! Чего так быстро?
— Соскучилась, Вероника Васильевна…
Дерюгина беспечно села в кресло — нога на ногу, в тесных черных сапожках, — открыла сумочку, достала сигарету:
— Это приятно слышать…
Анастасия Романовна, пальцы в пальцы, локти на столе — разглядывала Дерюгину. Хорошо бы такой костюмчик Татьяне. И — вздохнула: сапожки привезла еще лучшие!
— Ну — ладно… Докладывайте…
Дерюгина прикурила от зажигалки, похожей на помадный патрон, сказала, попыхивая:
— Фабрику остановим. Нас поддержат. Валюта на оборудование комбината будет.
Анастасия Романовна села напротив:
— Кто?
Дерюгина выпятила нижнюю губу, выпуская дым:
— Неважно…
— Вероника Васильевна, тут загадки загадывать не приходится,
Пепел на дерюгинской сигарете стоял серым столбиком. Дерюгина осторожно донесла его до пепельницы, стряхнув длинным красным ноготком:
— В вас, Анастасия Романовна, появились черты Николая Николаевича…
Анастасия Романовна сказала негромко:
— Да… Хочется вам на это место…
— Так и вам же хочется! — воскликнула Дерюгина. — А Николаю Николаевичу добудем орден! Вдогонку. Чтоб не обижался!
Анастасия Романовна с легкой ревностью покосилась. Стало быть — Каблуков. У Каблукова жена умерла, и вот — утешился… Да Такая артистка кого хочешь достанет! Покосилась на Дерюгину, как бы соучаствуя вчуже. Каблукова представляла плохо — стеснялась представлять. И — не
