Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Значит, он приходил к дому. Напрасно и ни к чему. Значит, он догадывается. Прошлый раз он пришел и сказал, что не все должен знать. Тогда она хотела сказать ему все. Но не сказала. Он ушел, и она почувствовала облегчение: говорить не придется. Может быть, он сам догадался и больше никогда не придет. Зачем он пишет, что помнит ее всю жизнь? Ну и что? Она его тоже помнит всю жизнь. Кузнечика она тоже помнила всю жизнь. Ей вдруг остро захотелось, чтоб кузнечика вообще не было. Никогда. Но он был. Ну и что, что он был? Сережка должен убить кузнечика. Из револьвера. У него есть револьвер. Но у кузнечика — собака! Собака бросится на Сергея. Но Сергей застрелит и собаку!
Татьяна позвонила Насте. Трубку снял Сергей Суровцев.
— Ты давно в Москве? — спросила Татьяна, удивляясь, что спрашивает беззаботно.
— На день. Уезжаю в шестнадцать сорок две, — ответил он тоже беззаботно, и это ее почему-то разозлило.
Значит, он не будет стрелять в кузнечика.
Ну и хорошо! Ну и не надо!
— Таня! — подбодрил Сергей Суровцев. — Спрашивай.
— Почему ты на меня не злишься? — вдруг крикнула Татьяна и спохватилась.
— Таня, — строго перебил он, — не говори глупостей. Я счастлив, что ты позвонила.
Теперь она почувствовала, что может расплакаться.
Он ждал. Что делать? Положить трубку? Нет! Пусть положит первым. И вдруг, сама не понимая почему, спросила:
— С какого вокзала?
Может быть, это — военная тайна? Но он ответил:
— С Ярославского.
— Я приеду.
Теперь он замолчал. Она ждала.
— Ты не хочешь, чтобы я приехала?
— Таня, — сказал Сергей Суровцев таким голосом, будто у него болело горло, — говори глупости… Они у тебя хорошо получаются…
Теперь она рассмеялась:
— Хорошо! Я обещаю! Тетя Настя приехала?
— Не такой уж глупый вопрос…
— Но я же не могу все время задавать глупые вопросы!
— А ты старайся!.. Мама еще не приехала. Зачем она тебе?
— Низачем! Чтоб что-нибудь спросить! Ты сам ужасно глупый! Я сейчас брошу трубку!
— Подожди…
— Сережа… Но надо же положить трубку… Иначе я не смогу приехать на Ярославский вокзал…. А сегодня в самом деле Татьянин день?
— В самом деле.
— А ты религиозный?
— Это военная тайна… Спустись, пожалуйста, ровно в четыре. Я заеду за тобой…
— Это — неинтересно! Я хочу сама на вокзал!
И положила трубку.
Татьяна думала, что Сергей Суровцев едет воинским эшелоном, как в кино. Она весьма удивилась, что поезд оказался обыкновенным, дальнего следования, Москва — Владивосток и возле него суетились обыкновенные пассажиры.
Сергей Суровцев возник перед Татьяной, притененный вокзальным полумраком, как все на перроне. Он был в шинели и какой-то голубой ненастоящей ушанке. Увидав его, Татьяна пожалела, что явилась. Он был какой-то чужой. Мимо него медленно проковылял толстый неуклюжий старик, тоже — в шинели, но в высокой, как сплющенное ведро, смушковой папахе. Сергей деревянно сложил руку и, торча локтем, коснулся прямыми пальцами виска. Татьяну никогда не занимали все эти козыряния и отдавания чести, но сейчас она увидела за этим занятием Сережку. Ей стало смешно и досадно, что она — здесь. Если он сейчас и ей козырнет (как милиционер!), она повернется и уйдет. Но он стоял перед нею, рассматривая ее лицо. Шустрый остроносенький военный, проходя мимо, сказал, задираясь:
— Капитан! Простудишься!
Сергей Суровцев даже не повернулся к нему.
— Почему ты ему не отдаешь честь? — насмешливо спросила Татьяна. Он не ответил.
— А этот толстый старик — генерал?
Он кивнул.
— А почему он такой нестройный?
— Танечка, это — профессор.
— Профессор? Разве в армии бывают профессора?
— Бывают даже академики.
— И все защищают родину?
— Представь себе.
— Сережа… Тебе не холодно? У тебя смешные красные уши.
— А если бы ты увидела меня закутанного в пуховый платок?
— Сережа! Закутайся в платок!
— Я бы закутался, но это нарушит устав. Ты знаешь, что такое устав?
— Знаю! Это когда всех расстреливают за измену родине! Тебя бы расстреляли, если бы ты закутался в платок?
— Безусловно!
— Сережа… А ты умеешь расстреливать?
— А как же! Хочешь, я тебя сейчас расстреляю?
— За измену родине?
— Таня, — вдруг тихим, непохожим голосом сказал Сергей Суровцев, — я тебе верю… Поезд уходит через восемь минут… Мы не успеем выбраться из всего этого… Не на-до, Таня… Ни-ко-гда не надо…
— Сережа… Ты правду говоришь?
Он повеселел:
— В любой патриотической книжке ты прочтешь, что советский офицер всегда говорит правду.
— Сережа… Ты ужасно глупый…
Он молча рассматривал ее лицо и вдруг сказал:
— Все будет зависеть от меня.
— Как это?! — встрепенулась Татьяна.
— Когда-нибудь ты это поймешь. Я тебе помогу это понять…
— Но я хочу сейчас!
— Танечка… Сразу все понять нельзя. Даже отличникам учебы. Все будет зависеть от меня. Не от тебя, а от меня.
Остроносенький, уже без шинели, подскочил к ним:
— Капитан! К генералу!
— Простудишься, — спокойно, не поворачиваясь к востроносенькому, сказал Сергей Суровцев. Но тот не уходил, пялясь на Татьяну.
Татьяна встретилась глаза в глаза с Сергеем Суровцевым, положила на его погоны руки, дотянулась губами до холодной щеки, поцеловала, как мать иногда целовала уезжавшего отца, и сказала те же слова, какие говорила мать:
— Приезжай скорей…
И зашагала к выходу.
— Что ж ты не сказал, что женился? — облизнул губы востроносенький.
— Простудишься, — повторил Сергей Суровцев, направляясь к вагону.
122
На третьей странице газеты Иванов увидел довольно похожую фотографию Дроботова и некролог по первому разряду — после тяжелой продолжительной болезни, выдающийся… Память о нем навсегда сохранится в наших сердцах…
Старику было шестьдесят семь лет.
Иванов отложил газету и подумал, что Дроботов, наверно, умер при операции.
— Ася, — спросил он, — от аденомы умирают?
Анна не любила дурацких вопросов.
— Умирают даже от насморка, — сказала она. Потом подумала, внимательно осмотрела свое только что намазанное кремом лицо и спросила, потирая щеку: — Его оперировали по поводу аденомы?
— Ты читала? — спросил Иванов и подошел к жене. — Это был последний могиканин.
Иванов взял сигарету, размял в пальцах;
— Куда ты девала мою зажигалку?
— Иван, тебе следовало бы поехать на похороны, — сказала Анна, подвинув по стеклянному трельяжику пузатенькую зажигалку.
— Ты думаешь, его будут хоронить в Москве? — прикурил Иванов.
— Позвони, узнай…
Анна ушла на работу.
Иванов сел за стол и, разглядывая дымящуюся сигарету, стал думать о Дроботове. И странная тоска охватила его. Он не мог понять, кого жалеет — Дроботова или себя…
Он походил без дела по комнатам, вошел к Таньке, втиснулся в ее креслице — расписное, деревянное, не вместишься. Дочь
