Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
И все-таки она опасалась увидеть себя. Разумеется, она знала о времени своего выступления. Она тревожилась уже с утра в этот день. С утра она думала о том, чтобы к ней никто не пришел, она хотела увидеть себя тайно.
Но минут за десять до начала прибежала соседка по этажу Тоня:
— Юлия Семеновна! Сейчас вас будут показывать по телевизору! Скорее звоните дочке!
— Как?! Прямо сейчас? — спросила Юлия Семеновна.
— Ну да! Я за вами прибежала! У нас же — цветной! Пойдемте. Степа будет очень рад!
Юлии Семеновне вдруг захотелось, чтобы Тонин телевизор испортился.
— Тоня… Но у вас, наверно, гости…
— Никого! День же! Какие гости?! Звоните скорее дочке! И сыну! Пусть смотрят!
— Неловко, Тоня… Я думаю, они знают… Они на работе, наверно.
У Тони, действительно, не было никого.
— Степа знает! — объяснила она. — У него в кабинете тоже — цветной. Это он подсказал, чтоб я вас позвала… А то у вас маленький, а вы такая красивая!..
Незнакомая, пожилая, даже просто старая женщина смотрела с экрана прямо в глаза Юлии Семеновне. Это была, конечно, она сама, но сама не как в зеркале, а иначе, как будто старуха эта была двойник, существующий сам по себе.
— Простенько, но со вкусом! — радостно воскликнула Тоня. — Вам очень идет! И кружевочки вокруг шейки!
Юлия Семеновна досадливо посмотрела на Тоню. Старуха в черном платье с белым промереженным воротничком сказала, глядя прямо в глаза:
— Владимир Ильич никогда не забывал знакомых, даже если они ничем особенным решительно не выделялись. Я увидела Владимира Ильича впервые ранней осенью двенадцатого года…
Юлия Семеновна подумала, что в жаркой, просто раскаленной комнате, где на нее были направлены все эти аппараты, она сказала — что впервые увидела Ульянова летом. Однако молодой человек, распоряжавшийся всеми, попросил сказать ее — осенью. Но Юлия Семеновна почему-то была уверена, что видела Ульянова впервые летом, и, чтобы не огорчать молодого человека, сказала — ранней осенью. Молодой человек согласительно кивнул.
Старуха говорила непохожим голосом, но каждое ее слово возвращало Юлию Семеновну в раскаленную комнату (ателье, что ли?), и она видела молодого человека, который пристально следил за этими словами, будто лучше ее знал, что она должна сказать.
— Новый тринадцатый год мы встречали в бедной краковской ресторации ночью тринадцатого января, соблюдая старый стиль…
Старуха будто дернулась:
— В Смольном мне пришлось несколько раз подменять секретарей Владимира Ильича…
— А где же вечеринка? — спросила Тоню Юлия Семеновна и подумала о молодом человеке, который просил ее сказать о вечеринке очень коротко. Она сказала коротко, как там было весело, как все танцевали, а Ульянов, то есть Владимир Ильич, был очень доволен и даже подпрыгивал в такт.
Ничего этого старуха не сказала.
Это обидело Юлию Семеновну. Она ведь не говорила под этими аппаратами и микрофонами, что плясала с Кобой, то есть со Сталиным, она даже не сказала, что Коба был на этой вечеринке. Она ведь понимала, что этого теперь не следует вспоминать. Она ведь не говорила ни о Малиновском, ни о Зиновьеве — ни о ком, о ком — она прекрасно понимала — говорить не следует из соображений высоких, политических, государственных. Но она, действительно, веселилась! И Крупская тоже танцевала с Петровским! И Ульянову это нравилось! Почему же и этого нельзя говорить? Почему нельзя вспоминать Ульянова, подпрыгивающего в такт веселому танцу?
— Какая вечеринка? — не поняла Тоня.
Юлия Семеновна не ответила. Она вычеркивала из чужих статей целые абзацы, но удивилась, что на телевидении, то есть в кино, можно делать то же самое. Она почему-то подумала, что Ульянов не любил ходить в синематограф, предпочитал прогулки, и вдруг ясно вспомнила Коршунова!
— Синема? — сощурился Евграф Лукич. — Капитал вложил бы, не скрою… Но тем бы продал душу дьяволу… Ненатурально все это! Человека, может, и нет уже давно, а все бродит по простыне.
А старуха говорила о каком-то человеке по имени Владимир Ильич. Человек этот принимал посетителей, уважал их и даже любил, не ел, не спал и был всегда бодр. Это был двойник Ульянова, как старуха была двойником ее самой. «Человека, может, и нет уже давно, а все бродит по простыне».
— Тоня, — тихо попросила Юлия Семеновна, — у вас нет ли валокордина?
Сердце Юлии Семеновны болело тягучей болью…
120
Татьяна удивлялась, почему отца всерьез занимает загадка: что было бы, если бы Коба дожил до девяноста лет? Она уже привыкла к тому, что Сталина называли в семье этой кличкой, что бабушка была с ним знакома, что на него сыпались проклятия, но интереса к этому Кобе Татьяна не испытывала. Она знала, что Лаура была арестована, что второй муж бабушки (немец) тоже был арестован и что арестовал их Коба. Она знала, что арестовывал он миллионы людей, что вся страна тряслась при нем в ужасе. Но почему он располагал такой страшной силой, понять не могла. Она не понимала, почему — если он был такое страшилище — солдаты на войне, как она читала в старых книгах, кричали — за родину, за Сталина.
Странным было также и то, что «За Сталина!» солдаты кричали в книгах, выпущенных лет пятнадцать назад. В новых же — не кричали. В новых они кричали только «За Родину!». Иногда — «За Ленина!».
Впрочем, были и новые книги, в которых солдаты продолжали кричать, как в старых. Об этих толстых книгах говорили как о чем-то не совсем дозволенном, хотя авторы их были писателями знаменитыми и всегда сидели в президиуме. Татьяне казалось, что само упоминание имени этого Кобы в печатном виде вызывало у взрослых какой-то въедливый интерес. Она спросила у отца — кричал ли и он на фронте — «За Сталина?» Иванов поцеловал ее и сказал, что кричал тоже.
Ощущение того, что люди говорят одно, а делают другое, сопровождало ее всю жизнь.
— Ты любишь папу? — спросила она у Анны. Спросила скороговоркой, чтобы поскорее избавиться от вопроса, который ей самой казался неуместным.
— Люблю, — спокойно ответила Анна.
— За что?
Анна не удивилась. Она вообще никогда ничему не удивлялась.
— Он тебе не нравится?
— Не знаю.
— А мне нравится.
