Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Выгораживаешь приятелей и валишь вину на других? — сердито спросил Кретов.
— Ну, знаете! — взорвался я. — Всему есть предел!
— Вот-вот… предел вашей судейской карьере.
Он демонстративно повернулся ко мне широкой спиной и ушел.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Мысль о неприятном, которое вот-вот должно совершиться, не покидала меня. Разбирая по косточкам все, что было связано с делом Рыбина, я пришел к выводу: нужно было устраниться от участия в этом деле. Ведь одно то, что Гнатюк был знаком со мной, — основание для отвода. Правда, Рыбин оправдан, и, следовательно, в несправедливости меня нельзя упрекнуть. Ну а если бы случилось наоборот? Тогда сам Рыбин мог бы меня подозревать, и вряд ли после этого уже можно было опровергнуть его подозрения. Судья, которого в чем-либо подозревают, никогда не будет казаться справедливым, хотя он и поступал бы по справедливости. В этом я потом убеждался неоднократно.
Первые неприятности начались с телефонных звонков.
— Не ждал, голубчик, такой благодарности, не ждал, — в голосе Ломова была горечь, — спасибо, удружил на старости лет. Что же мне, сухари сушить?.. И это за мои-то заботы, за мои рекомендации… Спасибо!..
Оправдываться было бесполезно и незачем, и я ответил:
— По закону, Глеб Карпович.
В трубке резко щелкнуло. Ломов понял, что мое решение твердое. Я знал, что он будет искать поддержки у секретаря горкома и получит ее. Шахта «Капитальная» уже несколько лет подряд выполняла план, и Ломов был на хорошем счету у Ткачева. Ясно, что мне предстоит разговор с секретарем горкома. Смогу ли я отстоять свое мнение? Но главное даже не в этом. Отстаивать надо то, что справедливо и правильно. Уверен ли я, что не ошибаюсь? Что плохого можно сказать о Ломове? Вспоминалось хорошее: на нарядах Ломов не раз ставил меня в пример, приказ даже был о поощрении, комнату в общежитии дал… Да и лет уже ему пятьдесят, половина которых отдана шахте. А разве он хотел, чтобы Николай Гнатюк, лучший врубмашинист, гордость «Капитальной», погиб?
Дверь осторожно приоткрылась.
— Михаил Тарасович, вы скоро пойдете домой? — спросила Маша.
— Уже шесть?
Маша замялась, подошла к письменному столу. Я глянул на часы — было восемь.
— Что же вы, Михаил Тарасович, а?
Маша показала глазами на пирамиду из окурков в пепельнице, и мне вспомнилось, как с подобным вопросом она обращалась к Панасу Юхимовичу. — Может, я что-нибудь сделала не так, а?
— Нет, Маша!
Маша медленно вышла из кабинета, оставив дверь открытой. Через несколько минут она вернулась, уже одетая, и будто невзначай сказала:
— Приехал Панас Юхимович, — и, подумав, добавила: — Давайте проведаем его, Михаил Тарасович.
У меня как-то светлее стало на душе.
— Непременно, Маша.
— Тут совсем близко, — обрадовалась девушка.
Мы вышли на улицу. Маша посоветовала мне:
— Вы расскажите Панасу Юхимовичу о своих неладах, а уж он подскажет, что и как.
Я молча слушал, всматриваясь в даль улицы, которая в сумерках казалась другой: ровной и бесконечной.
— Если вы, Михаил Тарасович, — продолжала Маша, — беспокоитесь о деле, то зря: протест не поддержат в областном суде.
— Так-таки и не поддержат?
— Честное слово, нет. Говорят, что Рыбина правильно оправдали.
— Кто это говорит?
— Шахтеры. Я слышала.
— Но прокурор ведь не согласен, — возразил я.
— Ха, прокурор, — озорно взмахнула руками Маша. — Он же себя выгораживает: отдал человека под суд, а человек-то оказался не виноват. Так что же прокурору делать — сознаться в своей ошибке?
— Надо сознаться, раз ошибку допустил.
— Другой, конечно, сознался бы, но не Кретов.
Мы шли в сгустившейся темноте. Из окон сквозь ставни пробивался свет, тонкими и бледными лучами пересекая тротуар и теряясь где-то на середине улицы. У темного низкого дома Маша привычно толкнула калитку и повела меня за собой. Над крыльцом тускло светила лампочка. Откуда-то сбоку молча выскочила большая собака и преградила нам вход в дом.
— Анчар, на место, — приказала Маша.
Пес вильнул хвостом и отбежал в сторону. На веранде вспыхнул свет, и дверь открылась.
— Это ты, Маша? — спросила женщина.
— Я и Михаил Тарасович.
В прихожей, которая одновременно служила кухней, было чисто и уютно. Маша представила меня хозяйке, и та провела нас в следующую комнату. Панас Юхимович удобно устроился на диване и читал какой-то журнал. Увидев гостей, он снял очки и попытался подняться навстречу, но тут же охнул и схватился рукой за поясницу, приговаривая:
— Оцэ ж бисов радикулит спутав — ни сесть, ни встать… Ну, как твои дела? — На лице Панаса Юхимовича отразился неподдельный интерес. Всю жизнь он занимался делами, и каждое из них рождало свои проблемы. Не случайно поэтому говорят, что там, где собрались два юриста, надо быть готовым услышать три мнения. Найти правильное решение, обосновать его и защитить — таков подход к конкретному делу у юриста. Я рассказал о Рыбине. Панас Юхимович с большим воодушевлением проанализировал обстоятельства дела. Потом хлопнул меня по колену:
— Здорово. Дуже здорово! — он вытер пот, проступивший на лбу, и уже спокойно продолжал: — Я Ломову сколько раз говорил, что он не любит технику безопасности. Ну-ну, как же потом было?
Панас Юхимович слушал, крутил свой вислый ус и морщил лоб. Уж не по поводу ли моих ошибок? Так оно и оказалось: ошибки были допущены. Панас Юхимович считал, что не нужно было проводить выездную сессию, раз дело спорное.
— Людям нужно показывать то, что может научить чему-нибудь доброму.
Оправдание Рыбина и привлечение к уголовной ответственности Ломова он считал несовместимыми.
— А как же должен был поступить суд? — спросил я.
— Возвратить дело на доследование.
— Стало быть, не надо было трогать Ломова?
— Ни, трэба було. Он и есть преступник.
Я вздрогнул: Ломов — преступник. Это слишком! Но ведь суд, по существу, сказал то же в своем определении, и я все время думал именно об этом, но как-то смягчая, уходя от главного, чтобы оттянуть окончательный вывод. А вот Панас Юхимович, не колеблясь, сразу назвал черное — черным.
Мы расстались поздно, оба довольные: я — тем, что убедился в своей правоте, он — что я пришел к нему за советом.
* * *
Если бы Ткачев позвонил вчера, трудно сказать, что бы я ему ответил. Но сегодня я был готов к разговору с ним. Ткачев считал, что суд правильно оправдал Рыбина.
— Здесь Кретов опять ошибся. Ты, Осокин, исправил эту ошибку, молодец, но допустил другую — с Ломовым, — громко говорил Ткачев.
— Суд обоснованно возбудил уголовное дело против Ломова.
— Ты в этом уверен?
— Абсолютно!
— Возможно, — протянул Ткачев, — по-моему, там вообще
