Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

И. ЛЕВИЦКИЙ

СУДЬБЫ и СУДЬИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Панас Юхимович сидит в старом буковом кресле и не спеша курит папиросу за папиросой. Здесь ему все знакомо до мелочей: фиолетовые пятнышки на письменном приборе, потертые обложки кодексов, неторопливый перестук часов, извилистая трещина на потолке… В этом кабинете прошло почти полжизни. И вот он должен оставить его навсегда. Уйти. Как же он будет жить теперь? Его ждет новое, неизвестное, к которому надо еще привыкнуть. Не станет же он спать до десяти утра, облачаться в халат и, брюзжа, слоняться по комнатам. А что еще остается пенсионеру?　

«Не рано ли он подался на покой?» — Панас Юхимович морщит бронзовый от загара лоб, приглаживает пышные запорожские усы, будто для того, чтобы не торчали так лихо…　

Наверное, нет. Стар и слаб стал, куда от этого денешься? Работы в суде много. Одна писанина сколько времени занимает. За долгие годы судейства он написал не меньше сотни томов различных бумаг. Ему уже трудно писать. Глаза далеко видят, а вблизи все сливается, прыгает. Теперь он не может, как раньше, подолгу принимать посетителей, быстро рассматривать запутанное уголовное дело, а вечером поехать на шахту и прочитать лекцию.　

Да и выдержки не хватает. Куда там! Не так давно назвал подсудимого вором и жуликом. Он, конечно, и есть вор и жулик, и притом самый отъявленный, а называть судья его так не может. Судья должен обладать железной выдержкой. Как-то дал понять адвокату, что слишком затянул выступление, что пора кончать. Тот обиделся.　

Что ни говори, а правильная эта формулировка — «пенсионер по старости». Панас Юхимович выпрямился, встал, прислушался. Неужели никого еще нет? Вышел в канцелярию. Никого. Посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. Почему же новенький не идет? Неужели точность соблюдает, ровно в девять прибудет? Да и секретари не являются, почувствовали, что старый судья в отставке. А он все равно пришел чуть свет, в восьмом часу, и сидел вот так без дела столько времени. Чудак ты, чудак. Мог бы прийти к девяти, а то и попозже.　

В коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и вошла секретарь суда Маша Шутько.　

— Панас Юхимович, — затараторила она. — Ах, как весело выборы вчера проходили! — и замолчала, увидев полную пепельницу окурков. Она виновато подошла к Панасу Юхимовичу, заглянула ему в глаза. — Вам же курить врач запретил, почему же вы, а?..　

Он накрыл маленькую худую ручку Маши широкой шершавой ладонью, благодарно глянул в ее неспокойные большие глаза и сказал:　

— Ничего, Маша… Кто-то там пришел.　

* * *

Я стоял и рассматривал уже знакомую мне тесную канцелярию. Выбежала Маша и громко, торопливо спросила:　

— Вы к Хоменко?　

— Добрый день, Маша! — повернулся я к ней.

— Ах, здравствуйте, Михаил Тарасович! Не узнала…　

Маша юркнула за невысокий деревянный барьерчик и, гремя ключами, принялась отпирать железный сейф.　

Из кабинета вышел Панас Юхимович. Он был бодр и подтянут.　

— Поздравляю, Михайло Тарасовичу, — он молодцевато шагнул ко мне и крепко пожал руку. — Ну что ж, принимай…　

За две недели стажировки я уже знал комнаты суда, но Панас Юхимович повел меня осматривать их заново. В кабинете он указал на книжный шкаф с застекленными дверцами.　

— Тут ты найдешь все, только не ленись, читай.　

Панас Юхимович подошел к шкафу, открыл дверцы, начал показывать:　

— Тут криминальное право, там — гражданское, а вот здесь — трудовое и административное.　

Он долго толковал мне, что где лежит, какая книга хорошая, а какая так себе. Но в общем выходило, что все нужно читать.　

В зале судебных заседаний мы задержались надолго.　

Это была длинная комната, заставленная скамьями с низкими спинками.　

— Скамьи, кажется, рассохлись? — спросил я.　

— Подновить надо, — посоветовал Панас Юхимович.　

На возвышении стоял широкий длинный стол, покрытый зеленым сукном.　

— Да, багато слышал этот стол, — заметил Панас Юхимович. Он положил руку на скатерть и сразу как будто повеселел.　

— Помню такой случай, — улыбнулся Хоменко. — Еще советских кодексов не было, нашлись «мастера», из меди ковали кольца и продавали их как золотые. Суд решил: поскольку золотые перстни покупают только буржуи, подсудимых оправдать.　

— Ничего не скажашь, логично, — засмеялся я.　

Слева к стене был приделан барьер, за ним скамья подсудимых, рядом маленький стол для адвоката, справа, напротив, — другой такой же столик для прокурора.　

— А помните вы свое первое дело? — спросил я Панаса Юхимовича. И признался, что меня волнует это «первое дело».　

— Помню. А волноваться не надо. Надо не только добре, назубок дело знать, а и сердцем его почувствовать. Тогда ты и решишь его справедливо.　

— А порядок судебного процесса?　

— Это не страшно. Если и собьешься, то секретарь поможет или прокурор с адвокатом. А потом научишься.　

Панас Юхимович то шутливо, то серьезно долго рассказывал о судейских делах, а я, заглядевшись на снежинки, которые роем вились за окном, представил себе, что это носятся бумажные листы, которые исписал старый судья. И мне предстоит то же.　

«Какое это все же надо иметь чутье, — думаю я, — чтобы в самом зародыше отличить честность от подлости, правду от лжи». У Панаса Юхимовича оно, наверное, выработалось за долгие годы судейства, а у меня? Вот в забое — там другое дело. Постучал в кровлю — и уже знаешь, что в ней таится… Хотя не всегда: и не бунит, и будто бы все хорошо, а через минуту ложняк так и сыпанет…　

В суде тоже немало ложняка, а с ним нужно бороться, нужно научиться вовремя находить его…　

— Э, да ты меня не слушаешь? — прервал мои мысли Панас Юхимович.　

— Слушаю и думаю.　

— Це добре, — Панас Юхимович погладил пышный ус и, улыбаясь, нравоучительно добавил: — Думающий судья — настоящий судья.　

— Во всяком случае, это не я…　

— Не криви душой, Михайло Тарасович, — вдруг повысил он голос, — так судья никогда не должен говорить, ни при каких обстоятельствах. Тебе трудно,　сомнения одолевают, а ты добивайся, ищи. И семь и двадцать семь раз меряй, а режь только один раз.　

Данилыч тоже примерно так говорил, когда обучал меня искусству проходки, но там это проще: взял рулетку и отмеряй сколько твоей душе угодно. А тут разве есть такая рулетка, чтобы измерить человеческую судьбу? Наверное, есть. Иначе как бы Панас Юхимович смог долгие годы