Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Почаще заглядывай в кодексы. Ты будто бы и знаешь закон, но проверить себя никогда не помешает…
«Правильно: кодексы — вот та рулетка…» — думал я.
— И само собой разумеется, что судья должен чутко прислушиваться и к своей совести, и к своему разуму, и к своему правовому сознанию…
— И к народным заседателям, — добавил я.
— Чудово, Михайло Тарасович! — воскликнул Панас Юхимович, бодро вставая. — Все это ты знаешь не хуже меня. А теперь идем, посмотришь архив…
Вечерело. Мы вышли на улицу. Снег нежно выбелил землю и крыши. Люди шагали по мостовой, протаптывая дорожки. Где-то рядом гудел бульдозер, расчищая путь.
Панас Юхимович рассказал мне историю Терновска. Раньше здесь было село, в котором жили шахтеры и хлеборобы. В тридцатых годах построили крупную шахту, а позднее — центрально-обогатительную фабрику, или, как ее сокращенно называли, ЦОФ. Сельские хаты остались по ту сторону терриконов, а новые каменные дома поднялись на ровном месте между железной дорогой и холмом. Незадолго до Отечественной войны поселок был преобразован в город.
В конце главной улицы — Шахтной — туманно вырисовывалось шестиэтажное здание ЦОФ, а правее, будто невесомые, темнели две островерхие шапки терриконов. Вершины их были черны, а покатые плечи выбелила зима. За фабрикой главная улица круто поворачивала влево и вела на вокзал мимо белых домиков с садиками, мимо серых зданий, складов.
Мы шли по улице медленно: не столько нас задерживал снег, сколько люди. У Панаса Юхимовича было множество знакомых, которые с ним то и дело здоровались.
От центрально-обогатительной фабрики, напротив которой располагался административно-бытовой комбинат шахты «Центральная», мы повернули обратно. Панас Юхимович показывал здания, называл организации, которые в них размещены. Я не замечал, как шло время. На улице по-прежнему было людно.
Около кинотеатра «Горняк» мы расстались. Я направился на шахту, Панас Юхимович — домой. Мы шли в разные стороны, но, очевидно, думали об одном и том же — о только что состоявшемся приеме-передаче участка народного суда.
За городом было видно, как днем. Снег покрыл поля, дорогу. Я быстро шел напрямик по пушистой целине. Снег набивался в туфли, попадал в рукава, но мне было необыкновенно радостно.
Поселок будто растворился в снежной белизне, его прямые улицы потеряли свои очертания.
ГЛАВА ВТОРАЯ
После того как мы расстались с Панасом Юхимовичем, мне не хотелось оставаться одному, и я решил заглянуть в партком шахты. В такое время там по обыкновению бывает Василий Захарович.
С парторгом я познакомился в поезде. После демобилизации, погостив у матери, я поехал в Донбасс к родителям моего фронтового друга Клима передать привет от сына и заодно подыскать себе где-нибудь работу. Василий Захарович, мой сосед по купе, высокий смуглолицый мужчина, оказался интересным собеседником. Он — парторг шахты и целые сутки, что мы ехали вместе, рассказывал о своей «Капитальной», но я только недоуменно моргал: для меня непостижимы были все эти «штреки», «гезенки», «бремсберги», «зумпфы», «пары». Чувствовалось, что этот человек, как поэт, влюблен в свой край, в людей, с которыми ему приходится работать. И чем больше он говорил, тем властнее, казалось, вселялся в мою душу мир незнакомого и заманчивого. Я смутно представлял те тоннели, которые прокладывает человек под землей, те машины, которые мчатся в кромешной тьме, рубят уголь, гонят в недра воздух.
Побывав у родителей Клима, я приехал на шахту «Капитальная». Шахтерский поселок мне сразу не понравился. Я родился и вырос в небольшом селе на берегу стремительной речки, вода которой сводит судорогой тело даже в самые жаркие дни. На одном берегу ее желто-голубой луг, а на другом — плотной стеной стоят вечнозеленые ели. А тут, в поселке, под ногами жестко шуршал шлак, улицы — с редкими низкорослыми деревцами. А дальше — холмистая степь и спрятанный за нею небольшой городок Терновск.
Меня поселили в общежитии, длинном двухэтажном здании под красной черепичной крышей. Над поселком гудел ветер, в воздухе стояла серо-коричневая мгла. Вечером, возвратясь из учебного комбината, мне ничего не оставалось делать, как слушать вой ветра и думать, думать…
Но потом незаметно привык. Тем более, что воздух над поселком очистился, зазеленела, зацвела кругом степь, пригретая ярким южным солнцем, защелкали в кустарниках соловьи, такие же неугомонные, как и в нашем селе… Но главное, что привязало меня к поселку надолго, — это моя новая работа. Постепенно, день за днем я из неопытного ученика превращался в проходчика подземных недр, о которых так увлекательно рассказывал в поезде Василий Захарович…
Но парторг не только помог мне поступить на работу. В том, что из меня вышел шахтер, и его немалая заслуга. Василий Захарович стал частым гостем в общежитии под черепичной крышей, а потом и я начал бывать в его просторной холостяцкой квартире. Мы подружились. Трудно сказать, что нас связало, но, по-моему, наши долгие беседы по вечерам о книгах, о музыке, о фронте…
Я много рассказывал о себе, хотя моя биография была самая короткая: учился, окончил десятилетку и поступил в военно-авиационную школу. В последний год войны попал на фронт. Там и познакомился с Климом, моим будущим командиром звена. Свой первый боевой самолет я получил что называется прямо из его рук.
— Принимай, Миша, сокола, — весело сказал он, подводя меня к новенькому истребителю. — Будем охотиться за фашистской дичью…
Едва я успел понюхать пороха, как война кончилась.
Василий Захарович всегда внимательно слушал, но порою я замечал, что он думает о чем-то своем; склонит голову набок и смотрит мимо меня в широкое окно общежития. Однажды, совсем неожиданно для себя, я разоткровенничался.
— Хочу жениться, Василий Захарович, — сказал я, смущаясь и краснея.
— Так в чем же дело? — открыто посмотрел он мне в лицо. — Тебе, как проходчику, квартира обеспечена.
— Квартира мне не нужна.
— Не нужна?!
— Да. Она поступает в горный институт. И жить придется врозь.
Василий Захарович долго и как-то напряженно молчал, потом поднял на меня глаза, полные тоски, и тихо сказал:
— Я вот живу…
Мне стало как-то неловко. Василий Захарович считался закоренелым холостяком. Кое-кто пытался заговорить с ним на эту тему, но парторг либо отшучивался, мол, спешить некуда, либо вообще ничего не отвечал. Я тоже хотел узнать, почему у Василия Захаровича нет семьи, да все никак не решался спросить об этом. А вот сейчас он сам открывал мне душу…
— Наше последнее свидание запомнилось навсегда, на всю жизнь… — тихо говорил парторг, зажимая между пальцами погасшую папиросу. — Мы
