Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

прощались в степи, за шахтой… Где-то умирали люди, земля гудела от грохота вражеских танков и взрывов снарядов, но среди наливающихся колосьев пшеницы, где мы бродили всю ночь, стояла волшебная тишина… И не верилось, что вот через несколько часов я уйду на призывной пункт и наши встречи с Бэлой прекратятся. Мы жили с ней в одном доме, ходили в одну школу и никогда надолго не расставались. А тут между нами пролегли военные версты… Письма шли долго и не всегда находили адресатов. Так однажды и меня не нашло письмо Бэлы — наш полк попал в окружение. Я долго не имел возможности писать, а за это время Бэла эвакуировалась в тыл и мы потеряли друг друга, — он взял папиросу и жадно затянулся.　

— И вы ее не нашли?　

— Я искал ее долго и упорно… И наконец нашел… Она живет в Костроме, у нее двое детей: мальчик и девочка.　

— А муж есть?　

— Погиб во время автомобильной катастрофы.　

— Давно это случилось?　

— Года три тому назад.　

— Простите, а почему же она вас не дождалась с войны?　

— После окружения я не сразу вернулся в Донбасс. Несколько лет жил и работал на Севере.　

— Но ведь теперь можно что-то решить?　

Василий Захарович тяжело вздохнул, и я впервые уловил в его взгляде безнадежность. Он сидел молча и, склонив голову набок, неподвижно смотрел перед собой.　

Через некоторое время, будучи в квартире парторга, я увидел на столе письма.　

— От нее? — поинтересовался я и невольно прочитал обратный адрес на конверте, написанный　крупным женским почерком: «гор. Кострома, ул. Речная, 19, Яровицкой Бэле Викторовне».　

— Да.

— Так, значит, она пишет?! — спросил я.　

— Мы больше о прошлом, о довоенном… — ответил Василий Захарович, принимаясь ходить по комнате.　

— А как же с настоящим?　

— Оно не от меня зависит в данном случае…　

— Но пытались ли вы, Василий Захарович, сделать первый шаг?..　

— Разве я должен его делать? — быстро спросил он, останавливаясь напротив меня.　

«Неужели он не может понять, — подумал я, — что для нее невероятно трудно, мучительно тяжело теперь, в таком ее состоянии, вернуться к любимому в прошлом человеку…»　

— Нет, Василий Захарович, вы должны сделать этот шаг.　

— Ты считаешь, что я могу заменить ее детям отца?　

— Уверен, что сможете! — запальчиво произнес я, а сам подумал: «Он стал мне отцом и братом, а для детей любимой женщины и подавно…» — И мой совет вам, Василий Захарович, сказать ей об этом.　

— Все это гораздо сложнее, Миша, чем тебе кажется. — Он вздохнул, отходя от меня к окну. — И тут не я, а Бэла должна решать…　

Василий Захарович не прав, в этом я был уверен, ибо только что узнал причину, которая встала перед ним непреодолимой преградой. «Разве нельзя ему помочь»? Дома у меня созрел план — написать Бэле Викторовне. Несколько дней я вынашивал письмо в голове и, когда оно было готово, взялся за перо. Ничего лишнего, одни лишь факты были положены в основу моего рассказа о парторге: о его большой любви, о нашем разговоре, об отношении ко мне и к другим шахтерам…　

О письме Василий Захарович ничего не знал. Это было моей тайной: зачем лишний раз тревожить его сердце?　

Больше о Яровицкой парторг не вспоминал, будто он мне ничего и не рассказывал. К тому же вскоре произошли события, которые на некоторое время отвлекли меня от личных дел Василия Захаровича. В горкоме партии, куда меня вызвали, я узнал, что горняки нашей шахты собираются выдвинуть мою кандидатуру в народные судьи.　

Эта неожиданная новость свалилась на меня как снег на голову. Что я знаю о работе народного судьи? Совсем мало. Правда, учусь в юридическом институте, но учебу только начал, и еще рано выбирать, кем быть: судьей, следователем или прокурором. Я — шахтер и неплохо умею взрывать породу, ставить крепь, настилать пути, пробивать под землей штреки и уклоны.　

Все это я сбивчиво высказал Василию Захаровичу, с которым мы только что вышли из горкома партии.　

— В своем скоростном штреке я принесу больше пользы…　

Теплая улыбка тронула смуглое лицо Василия Захаровича.　

— Тебе, Михаил, хотят доверить целый район, судьбы людей, а ты волнуешься за свой штрек. Там и без тебя справятся.　

«Они-то справятся, — тревожно подумалось мне, — а вот справлюсь ли я?»　

* * *

В парткоме было тихо. Я осторожно открыл дверь в кабинет Василия Захаровича. Он стоял в глубине комнаты, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел в окно.　

— Проходи, Осокин, — сказал он, не оборачиваясь.　

За окном чернели бункера, а внизу к ним прильнули отяжелевшие от угля темные коробки вагонов. И где-то справа, невидимый из окна, мощно пыхтел паровоз.　

— Ну как? — спросил Василий Захарович и повернул ко мне голову. — Дела принял?

Я молча кивнул, с удивлением вглядываясь в карие глаза парторга: в них было выражение большого счастья. Неужели мое вступление на судейский пост так обрадовало его?　

— Приехала Бэла, — сказал Василий Захарович, и голос его дрогнул от волнения.　

Я крепко пожал ему руку и подумал о своем письме.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сегодня выходной и я целый день зубрю «судебную статистику», чтобы не ударить лицом в грязь перед сотрудниками народного суда. Но замысловатые формы отчетности не лезут в голову.　

Когда стемнело, я вспомнил, что опаздываю к Василию Захаровичу, и отложил учебник в сторону. Через пять минут я уже был одет и вскоре стучал в дверь квартиры парторга.　

— Опоздал? — спросил я.　

— Можешь не извиняться, ты первый, — улыбнулся Василий Захарович, пропуская меня вперед.　

Я вошел в гостиную и увидел Бэлу Викторовну. От неожиданности я смутился. Она смотрела на меня открыто и спокойно. Ее стройную фигуру плотно облегало темно-синее платье, на плечи спадали красивые золотистые волосы.　

Василий Захарович познакомил нас.　

— Михаил Осокин? — переспросила она, и в ее светлых глазах промелькнуло любопытство. — Я вас таким и представляла.　

Василий Захарович внимательно посмотрел на меня. Я подумал: «Неужели Бэла скажет о моем письме?»　

— Таким и представляла, — повторила она и вдруг запнулась, что-то вспоминая.　

Выручил звонок. Василий Захарович пошел открывать.

— Как медленно собираются, скоро восемь, — промолвила Бэла Викторовна и тоже пошла навстречу гостям. Это были Боркеев, главный инженер шахты, высокий жилистый мужчина, и его моложавая маленькая супруга. Вскоре пришел начальник шахты Ломов с женой. Оба плотные, в одинаковых габардиновых макинтошах, и оба огненно-рыжие, словно брат и сестра. Ломов подслеповато щурился.　

— И судья наш тут, — сказал он, заметив меня.　

Пришел сосед. В гостиной стало шумно, раздвинули стол,