Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— А выводы комиссии? А заключение экспертизы?
— Мое мнение, как инженера, другое: завал в лаве — несчастный случай, стихийное бедствие.
— Тогда почему же возбудили дело?
— Ты мне таких вопросов не задавай, — сердито оборвал Ткачев, — у меня не семь пядей во лбу, не поинтересовался вовремя, доверился, прошляпил — если хочешь! — и, успокаиваясь, добавил: — Я постараюсь, чтобы по этому делу была назначена новая экспертиза с привлечением ученых мужей.
Разговор с Ткачевым окончился, у меня было много работы, но я не двигался. «Как же это так, для чего нужны эти «ученые мужи»? Неужели ради дружбы Ткачев хочет вывести из-под ответственности Ломова? Мы так долго бились в суде в поисках справедливости и нашли ее, а теперь снова хотят поколебать веру в нее. Но, когда речь идет о законности и справедливости, разве можно уклоняться в сторону хоть на йоту? Разве этого не видит Ткачев? Или я чего-то недопонимаю? Может быть, «ученые мужи» как раз и нужны для того, чтобы найти истину по делу Рыбина — Ломова.
* * *
Надо было работать: дела и бумаги лежали на столе и ждали своей очереди. Но где гарантия, что и среди новых дел не встретится еще одно такое же, как дело Ломова. И тогда опять волнения, сомнения и поиски наощупь.
Или, может быть, я еще нетвердо стою на ногах и не умею доказать свою правоту? Поэтому каждое новое, отличное от моего, мнение выбивает меня из колеи. И это, наверное, оттого, что почти не знаю теории. В самом деле: что такое вина?
Я подошел к книжному шкафу, достал учебник уголовного права и принялся его листать. Понятию вины была посвящена целая глава. Я внимательно прочел ее. Вина подразделялась на две формы: умышленную и неосторожную, а они, в свою очередь, снова делились на отдельные разновидности. Но меня не смущала классификация. Более того, я отчетливо представлял, что у Ломова не могло быть умысла, а следовательно, и умышленной вины в любом ее виде. Разве можно было допустить хотя бы на одно мгновенье, что он желал или сознательно допускал обвал в лаве и смерть Николая Гнатюка?
Тогда — вина неосторожная. Но вот тут все и осложнялось. Выходило так, что Ломов, действуя неосторожно, не мог предвидеть обвал в лаве и его последствия, хотя по обстоятельствам дела и должен был все это предвидеть. Не мог и должен был… Одно исключало другое. И сколько я ни бился над длинными рассуждениями автора-профессора и доктора юридических наук — уяснить до конца, что же такое неосторожная вина, не смог. А должен был уяснить… Но разве это не чистейшая неосторожность с моей стороны? Так недолго и самого себя сделать без вины виноватым, и я захлопнул книгу, подошел к телефону и попросил соединить меня с Титенко. Он был у себя в кабинете.
— Не объяснишь ли, Николай Иванович, что такое неосторожная вина? — спросил я в трубку.
— Зачем тебе это вдруг понадобилось? — задал он, в свою очередь, мне вопрос.
— Хочу до конца разобраться с делом Ломова.
— С ним уже разобрались: на бюро горкома партии Ломову записали строгий выговор с занесением…
— Да ну?
— Вот тебе и ну. Совсем закопался ты в делах, Михаил Тарасович.
— Когда же это было?
— Через несколько дней после аварии. Причем взыскание на Ломова наложили в основном за «ДПД».
— Ко ведь в тот день, когда погиб Николай Гнатюк, на шахте никакого дня повышенной добычи не было.
— Зато перед этим такие деньки были, — терпеливо разъяснял мне Титенко, — и Ломов, как начальник шахты, должен был предвидеть, что штурмовщина к добру не приведет.
— Это очень напоминает неосторожную вину, о которой я только что читал в учебнике, — удовлетворенно сказал я. — И тогда мне тем более непонятно, почему Ткачев сомневался в вине Ломова?
— Видишь ли, дело в том, что Ломов уже строго наказан в партийном порядке и морально осужден на бюро, — продолжал втолковывать мне Титенко. — Что же касается его уголовной вины, то это выяснится при доследовании. С этим согласен?
Тут нельзя было не согласиться, и я, поблагодарив Титенко, положил трубку. Теперь мне стало как-то легче и даже «ученые мужи» казались совсем не страшными…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В торговле Лариса не была случайным человеком. Она училась хорошо, особенно любила точные науки, и все прочили ей физмат. Родители мечтали увидеть ее физиком, но она решила по-своему. «Поступаю продавцом, — однажды объявила она дома. — Вот направление в магазин». Не в университет, а в продавцы — было чему удивляться. «Кто-то же должен торговать», — улыбалась Лариса. Ее убеждали: «Пусть торгуют те, кто ничего не смыслит в физике». «Вот они-то и не смогут как следует торговать, — возражала она. — Без математики и физики, может быть, и торговля не возникла бы». В общем, спорить было бесполезно, и Лариса встала за прилавок шахтного магазина. Почти два года размеряла она разноцветные полотнища материй со звучными и красивыми названиями, а потом уехала в институт. Спустя четыре года она возвратилась в тот же магазин.
Как только Бэла Викторовна стала заведующей магазином, Ларису назначили ее помощницей. Магазин преобразился: новые витрины могли поспорить со столичными, появились товары, каких раньше на шахте и не видали, традиционные прилавки были убраны, и к товарам открыли свободный доступ. Хочешь купить — подходи, выбирай, что твоей душе угодно. И хотя забот у Ларисы теперь было больше, чем у продавца, ей нравилось ловко вскидывать желтый с медными наконечниками метр, отмерять на платья, сарафаны и юбки. Вспыхивали золотистые ромбы и стрелы, полыхали розы и голубели васильки, трещала и хлопала модная тафта, а вокруг стоял густой запах льна и краски. Во всем этом есть своя прелесть и поэзия.
Молодые парни Жора Чмокин и Андрей Ляшенко последнее время зачастили в магазин. И, конечно, их волновали не яркие материалы, а Лариса. Жора приходил в магазин нарядный, словно в театр, и все время увивался около девушки, порою мешая ей и покупателям. Он сыпал анекдотами и разными новостями, со знанием дела высказывал свое мнение о новых кинокартинах, которые будут идти во Дворце. Андрей же, наоборот, молча стоял в стороне, обмениваясь веселыми взглядами с Ларисой, и делал вид, что нс замечает ни Жору, ни других парней. Но стоило кому-нибудь сказать грубость, как он вмешивался и осаживал грубияна. Андрея слушались. Авторитет у него был немаленький, как у лучшего бригадира, а руки железные, попадать в которые никому не
