Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
Речь — об официантке Банковской. У нее муж строителем был, но строил все на свой лад. Поручат ему баню строить или, скажем, склад, а у него терем получается с резьбой. Закажут пивной ларек, а он выстроит избушку на курьих ножках, а продавщица ведь не баба-яга, ей в такой избушке торговать обидно.
Поручили ему строительство пионерских лагерей, дач — там его завитушки как раз к месту. Этот летний ресторан тоже он выстроил, потому Банковская здесь и работает. Ей, конечно, в любом ресторане рады: красивая, значит, клиентов всегда много. А она, как лето наступает, всегда в этот ресторанчик идет, потому что здесь ей муж вспоминается. Он погиб на охоте, надел меховую шапку, а кто-то подумал, что там в кустах скачет белка, выстрелил и попал Банковскому в голову.
Пять лет с той поры прошло, а Банковская ни на кого смотреть не хочет. Лицом, пышными волосами и бантиками она похожа на большую дорогую куклу. Но кукла неживая, а Банковская слишком даже живая, движется легко, как балерина.
Наши холостяки из мастерской за ней ухаживали и решили, что она неприступная, как крепость, даже разговаривать с ними не захотела. Дядя Петя, когда про это узнал, то сказал, что ему с ней подружиться — раз плюнуть. И они заключили пари. Он немым перед ней притворяется. Вот сейчас ей показывает на пальцах, мол, принесите, пожалуйста, то-то и то-то. А сам вдруг такой грустный сделался, хоть плачь и рыдай вместе с ним.
— Ну, артист,— восхищенно шепчет Зубаркин,— ему бы в цирк или на эстраду, талант!
— По-моему, мерзко это — с женщиной такие фокусы проделывать! — хмурится мать.— Вот взять да рассказать ей, какие вы свинские пари заключаете.
— И бросьте вы, Мотечка,— успокаивает ее мастер Исай Богохвалов,— и все равно у Пети ничего не получится. Банковская — это не та женщина, это —лед, северный полюс, и ей-богу же!
Мать смотрит на Банковскую пристально, как гипнотизер:
— Ничего особенного. Ноги, пожалуй, тонковаты. Конечно, кому что нравится... А ты чего воззрился! — вдруг оборачивается она к отцу.— Может, сам пойдешь, вместо Петьки к ней сядешь, слепым притворишься?
— Я — ничего... просто так... все смотрят и я тоже, — смутился отец.— Чего ты придираешься?
К нам подходит другая официантка, и отец делает заказ. Мне взяли котлету и лимонад, сами вино пьют. Блики солнца, пробиваясь сквозь хвою, падают на столы, на пол, играют в стаканах с вином. А я смотрю на дядю и глазам не верю: он там, у Банковской, так же, как я, пьет лимонад. Кто бы мог подумать? Ведь он так любит вино!
Дядя Петя поел. Банковская подходит к нему, лезет за сдачей в кармашек накрахмаленного фартучка, дядя придерживает ее руку, дескать, никакой сдачи не надо, за кого вы меня принимаете? Потупив взор, вежливо раскланивается. Из белоснежной рубашки выглядывает мощная загорелая шея, лицо торжественно-печальное — вылитая икона.
Вот он проходит мимо нас, словно незнакомый, только краешком глаза косит в сторону сада. Немного посидев для приличия, наши тоже идут.
— Ну, что,— обращается к дяде Зубаркин,— пустой номер? Говорили же, она на твои старания — ноль внимания.
— Вы обещанный ящик водки покупайте про запас,— отвечает дядя Петя.— Москва не сразу строилась, но все-таки стала больше всех городов. Вот так-то...
Мы забрели туда, где кончились аллеи и начались настоящие заросли, как в тайге. Часовщики все продолжают обсуждать дяди-Петино пари. Бынин хорохорится, что может тоже с Банковской познакомиться. Зубаркин добродушно подтрунивает над ним.
Говорят, Бынин младенцем с телеги свалился, от этого у него стали горбы. расти. Зря над ним подтрунивают. Он хоть и горбатый, но нравится мне больше нашего соседа Штаневича. Только вот упрямства в Бынине излишек и выпивает часто.
Бынин говорит Зубаркину запальчиво:
— Ты думаешь, если длинный вырос, то и мужчина? У мужчины характер должен быть мужской! Ясно?
— Характер! Вот будет драка и накладут тебе с твоим характером.
— Мне? Я лобовик! Ты еще пацан, лобовиков не знаешь!
— Если лобовик, так покажи, — просит дядя Петя.
Бынин встает, оглядывается:
— Несите доску и два гвоздя.
Дядя Петя отправляется на поиски. Бынин стоит, заложив руки за спину, ждет. Глаза у него глубокие, посмотришь в них, словно в озере тонешь, не поймешь — о чем он сейчас размышляет. Наверное, все-таки о Банковской, Дядя Петя оторвал где-то от забора доску, приколачивает ее между березами. Кирпич крошится, дядя Петя ругается, но старается приколотить как следует,
— Готово!
Бынин подходит, примеряется. Как раз на уровне его лба прибита доска. Дядя Петя знает, что делает.
— Может, не надо? — сомневается отец, Вместо ответа Бынин разбегается, руки отведены назад, голова выставлена вперед. Ударяет лбом доску. Треск. Доска разламывается пополам.
— Молодец! — кричит мать.— Ай да Бынин! Горный козел! Архар!
— Мура! — щурится дядя Петя.—
