Помоги мне умереть - Наталия Лирон

– Да? – он удивлённо смотрит на меня, на брата.

– Слушай, точно! – подтверждает Егор.

– Сс-с-транно, я к-к-к-ак-т-то н-н-не заммметил, – намеренно пытается проговорить он и, конечно, сразу запинается сильнее.

– Брось, не обращай внимания, говори, как говорится, если что – возьмёшь ноут.

– Ок-к-кей. – Он снова сосредоточился на шахматах – его братец был не самым последним игроком.

А я задумываюсь о странной метаморфозе – ведь Данила стал меньше заикаться со вчерашнего дня, когда наконец избавился от тяжести оставаться один на один с Диминой смертью. И смог разделить это с братом.

Как бесконечно сильны человеческие узы, как хрупки.

Я почти физически ощущаю время – минуты кажутся мне круглыми – то галькой, то мыльными пузырями, то воздушными шарами, накачанными гелием. Они проходятся по рукам, пробегают, проскальзывают и легко уходят дальше, съёживаясь и рассыпаясь в темноту прошлого, становясь им.

Мне хочется запечатлеть, остановить, остаться. Засвидетельствовать настоящее. И я смотрю на своих детей, как они беззлобно подшучивают друг над другом, как радуются тому, что делают что-то вместе, просто играют в шахматы.

Минуты наполняются светом и солнцем, согреваются любовью, отодвигая боль в тёмное закулисье. Она врывается на наш праздник нелепым клоуном – злым и несмешным. И приходится нажимать и нажимать на кнопку дозатора, чтобы отобрать у этого клоуна драгоценное время, назначенное для другого.

Минуты собираются бусинами счастья в часы, в улыбки. В золотой смех маленького Мишки, которого Данька держит на руках, и я зажмуриваюсь, они тоже похожи, не так, как с Егором, но близко. Иногда мне кажется, будто это маленький сын и молодой отец. Но они просто братья. В растерянность бабушки, которая старается не плакать, рассказывая, как Михаил сражался с курами и петухами в деревенском доме её приятельницы.

Он устаёт. Он всё чаще устаёт. И от счастья, и от смеха. И всё чаще боль возвращается и нужно «добавлять». Всё чаще, чаще…

День катится за днём. Так быстро, слишком быстро. Ему трудно дышать. Иногда приходится прерывать шахматы, чтобы уколоть дополнительную дозу лекарства, после которого он неизбежно засыпает. И спит всё дольше.

Смерть забирает его постепенно. Секундами, часами отъедает от его жизни.

Теперь Данила приходит только вечером на час-полтора, потому что по вечерам ему легче. На шахматы сил уже нет, иногда они просто сидят рядом, иногда о чём-то разговаривают. Иногда Егор просит лист и уголь – карандашом уже не получается. Он рисует её, всё время её. Но руки уже подрагивают, и линии смазываются.

Он начинает тихо стонать, когда боль истощает силы. Приходит медсестра, делает укол, и наступает тяжкий наркотический сон. Счастливое морфиновое забытьё, после которого он заторможенный и сонный.

Егор открывает глаза – рядом сидит брат и я.

– Дань… Данька, – шепчет одними губами, дыхание слабое с лёгким присвистом, – я… я тебя люблю. Ты п-поживи. Ты проживи за нас двоих.

Данила сжимает его руку и старается не плакать.

– Брат-тишка… как я один? Т-ты чего?

– Делай всё что хочешь. Всё что хочешь, – он прерывисто выдыхает, – ч-ч-ёрт. – Кладёт руку Даньке на плечо. – Не приходи больше.

– Что?!

– Я всё р-равно как кисель, почти всё время на морфине, что толку-то? – Егор усмехается. – Маму береги. Она хорошая.

– Буду. – Даня не выдерживает, слёзы катятся по щекам, но он их не замечает.

– И Мишку. Он классный.

– Хорошо, – Данька вцепляется руками в плечи брата, – т-ты можешь не умирать? Ну, п-пожалуйста, слышишь? Пожалуйста?! – В глазах мольба. – Пожалуйста?! Егорка, слышишь? Я люблю же тебя, т-такого придурка!

Егор кладёт обе ладони на виски Данилы и говорит медленно и раздельно:

– Я тоже очень тебя люблю. И когда-нибудь мы ещё встретимся. Не скоро. Поживи за меня. Поживи…

Данила обнимает худые костлявые плечи, утыкаясь в него, как в пристань.

– Г-господи.

– Ш-ш-ш, – Егор пытается отстраниться, – ты мне так последние целые кости сломаешь.

– Прости. – Даня мгновенно его выпускает.

– Иди, – шепчет Егор, – всё, иди. Иди.

Данила продолжает сидеть на кровати.

– Иди. Мне больно, надо лечь. Иди, брат. Я тебя люблю.

Я подхожу, беру Даню за руку и увожу, как маленького.

– Пойдём. Я позвоню.

Мир становится всё меньше. Меньше и меньше. В него уже не вмещается никто, кроме нас двоих. Даже мне в его мире сейчас тесно.

Прошла светлая полоса, в которой мы выехали в город, в которой иногда играли в шахматы и смотрели кино. В сознании он всё меньше, а спит всё больше, боль захлёстывает его, и я вижу, как мутится его разум, как душа, заточённая в немощном истончившемся теле, умоляет о пощаде и жаждет вырваться на свободу. Я вижу, свидетельствую и вяжу долгие ленты белых кружев. Лето подползает к концу, и вот-вот первое сентября. Но осень будто забыла адрес и никак не может найти дорогу в наши северные края.

– М-м-ам, – слабо зовёт он, открывая глаза.

– Да, родной, – я тут же срываюсь, – тяжело? Добавить?

– Д-ды-ш-шать трудно, – Он сглатывает сухим ртом.

– Сейчас-сейчас, – вскакиваю и чувствую, как он пытается остановить меня слабой рукой.

– Н-нет, н-нет, я больше не могу, не хочу, не зови никого. Я хочу умереть. Очень хочу. Так больно, мам, та-ак больно…

Я ложусь радом на кровать, опираясь на локоть, обнимаю его и шепчу на ухо:

– Умирай-умирай… – губы шевелятся еле-еле, но мне кажется, громко, – умо-ля-ю… те-бя, умирай.

Слышу свой голос, смотрю в его глаза.

– Милый мой, родной, умирай…

Уговариваю легко, будто смерть – это конфета, лакомство в фантике небесного цвета с певчими ангелами на обороте.

– Я с тобой, я с тобой, с тобой. – Глажу его по шероховатой коже черепа.

Он закрывает глаза, втягивает ненавистный воздух и живёт.

– Ма-ам, по-жа-луй-ста… По-жа…

– Я не могу Егор, не могу. – Чуть отстраняюсь, глядя в его мутные от боли глаза.

Приступ прошёл, он дышит чуть ровнее, и боль снова длится. Длится и длится. Сколько ещё.

– М-м-мамочка, – плачет он в отчаянии, – пожалуйста, м-м-амочка.

Последние десять дней я ношу это с собой, думая о том, что никогда не смогу воспользоваться. Три баночки пропофола, каждая по 20 кубиков. Скорее всего, хватит и одной, может, двух, если учесть возможную резистентность организма, привыкшего к высоким дозам опиоидов. Три – сделают дело наверняка. Спасибо, дорогой товарищ Геннадий, странный Димин коллега. Достать невозможные лекарства оказалось не так сложно, если знать нужных людей. А Геннадий оказался тем «нужным» человеком. Он всё достал и ни о чём не спрашивал.

– Мам…

Молча вынимаю из сумки три шприца, иглы и флаконы, отламываю алюминиевые заглушки, вставляю иглу в резиновую пробку и