Помоги мне умереть - Наталия Лирон

– Мм-мам. – Даня смотрит на меня виновато.

– Успокойся, – я ищу глазами медсестру, которой нет на посту, – Егор не дурак, два и два сложить может. Извини, заяц, нужно найти Кристину или врача.

– Ему очень больно? – Данила касается моего локтя.

– Очень. – Я замечаю светловолосую девушку. – Кристина! Кристина?!

– Добавить? – Она и так знает.

– Да, пожалуйста.

– Сейчас, – она чуть улыбается, – только забегу к…

– Нет, – жёстко отрезаю я, – сначала добавить, а потом забегайте куда угодно.

Данька смотрит на меня во все глаза, но я его и не замечаю. Мне не нравится эта Кристина, которая кажется нерасторопной и глуповатой, жаль, что сегодня дежурит она, а не Марта.

– Хорошо, – вздыхает она и поджимает накрашенные губки, – сейчас подойду.

– Как можно быстрее, пожалуйста. – Я провожаю её ледяным взглядом.

– Ладно, – Данила тоже смотрит вслед этой девице, – я п-п-ошёл.

– Ага, – я мельком окидываю его взглядом, – приходи завтра как проснёшься, вот тебе пропуск, по нему можешь приходить в любое время.

Мне хочется вернуться к Егору. Я наскоро обнимаю старшего:

– Не думай ни о чём плохом, всё так, как и должно быть. Я рада, что Егор знает, будто камень с плеч.

– И я, – Данька неожиданно улыбается – светло и легко, – я т-тоже рад. Пока.

Глава 35

Остаток дня трескается на секунды, пока я вывязываю километры кружев. Иногда мне кажется, что кружева – это связанная в узлы его боль, которой непомерно много для одного человека и становится ещё больше. И я вяжу её, вяжу, вяжу, пока не начинает рябить в глазах и не перестаёт слушаться рука.

Мелькая крючком, поглядываю в его сторону и вижу, как он постепенно затихает, расправляется тугой виток тела, выравнивается дыхание.

И улыбаюсь, радуясь, что ему легче.

Ближе к ночи он просыпается и смотрит на меня, полуприкрыв веки.

– Я знаю, что ты не спишь, – отрываю взгляд от книги.

– Мам, – голос спросонья хрипловатый, – я хочу рассказать Даниле про Мишку. Ну, в смысле, что он сын…

– Я поняла, – пересаживаюсь к нему на кровать, – если хочешь – расскажи.

– Э-э-э… – Он не ожидал, что я соглашусь.

– Но ты должен понимать, что Дане придётся хранить эту тайну и от самого Миши, и от бабушки, потому что ей точно знать не нужно, кто на самом деле Мишкина мать, будет хуже, а не лучше.

Егор задумался:

– Да-а-а.

– Просто знай все исходные.

Он подтягивается на подушках:

– Мам, ты знаешь, почему папа это сделал?

Мне хочется проскочить этот вопрос, но я рассказываю ему всё, что знаю, исходя из заключений специалистов, опуская подробности о последней работе их отца. Он слушает внимательно, задаёт уточняющие вопросы.

– Скорее всего, у него было психическое расстройство, которое мы не смогли заметить. Так бывает, к сожалению.

– Бы-ва-ет, – по слогам говорит он, – может, было бы лучше, если бы я узнал сразу?

– Может, и лучше, – я пожимаю плечами, – тогда я считала, что тебя нужно поберечь.

– Понятно. – Что ещё тут скажешь. Он переводит взгляд и показывает на тумбочку в углу. – Дашь мне? Порисую немного.

– Угу. – Достаю планшет с листами, несколько простых карандашей, ластики, растушёвки и уголь.

И пока он набрасывает лёгкими линиями профиль Гульбахор, я думаю о том, как сузился наш мир, каким он стал маленьким – эта палата, вязание крючком, изредка шахматы, лекарства, капельницы и разговоры. И его изрисованные листы.

В это мир вхожи его братья и бабушка. Врачи и медсёстры.

Так мало.

Так много.

Он рисует Гулю повзрослевшей, такой, какой видел день назад. И у меня сжимается сердце:

– Егор, может…

– Мам, – не останавливаясь, он предупредительно поднимает палец, – нет.

Химию отменили, остались только обезболивающие и поддерживающие препараты. Столько радости и воодушевления я давно в нём не видела.

Химия, конечно, та ещё дрянь. Без неё минуты удлинились и наполнились. Я будто бы физически почувствовала странный отсчёт. Мне представились бабулины часы с маятником, у которых постепенно распрямляется скрученная тугим заводом пружина. Они когда-то остановятся. Скоро.

Десять раз созвонившись-перезвонившись, в итоге договорились, что Данила придёт утром, а потом ещё раз вечером, вместе с бабушкой и нашим карапузом. Я по нему очень соскучилась и с сожалением замечаю, что он всё больше и больше привязывается к Галине Ильиничне, забываясь и называя её «мамой», а не «бабой». Ничего, всё выровняется, всё исправится – уговариваю я себя.

– Не буду Дане ничего рассказывать про Мишу, – говорит Егор, допивая молоко, – незачем. Я умру, а ему с этой тайной мучиться всю жизнь – тяжело это.

– Спасибо, – беру его за руку, – я думаю, что ты прав – от этой правды было бы тяжелее. Как тебе с той правдой, которую ты знаешь со вчерашнего дня?

Он пожимает плечами:

– Как будто бы всегда это знал. Чувствовал. Не именно это, но что-то тяжёлое висело в воздухе… даже не знаю, как объяснить.

– Я понимаю, – сверяюсь с собственными ощущениями, – и правда висело. Надеюсь, что твоему брату полегчало.

Данила заявился стриженый. Не наголо, но довольно коротко.

– Ого!

– Вот те раз! И когда ты успел? – восклицаем мы с Егором в один голос.

– Вчера в-вечером, так легче и п-привычнее. – Он улыбается.

С короткими волосами он будто стал выше и повзрослел. И ещё больше похож на Диму. Я передёргиваю плечами, словно холодом повеяло. Вспомнилось, как мы вели Даньку в первый класс – он держал его за руку, а я шла рядом с Егоркой, приговаривая, мол, на следующий год и ты пойдёшь. И как мы тогда были счастливы.

Через пару недель с хвостиком будет ещё одно первое сентября.

Я переключаюсь на сегодняшний день, вижу, как Егор поднимает бровь, указывая на стрижку старшего:

– А барышня твоя, гм… не будет возражать?

– Н-ника-то? – Данька машет рукой. – Ничего, п-привыкнет. Ты к-как? Может, в шахматы? Или с т-тобой, мам?

– Со мной, – оживляется Егор, – а мама будет мудрым наблюдателем и судьёй.

– Обязательно, – я достаю доску, – победитель потом играет со мной.

Даня потирает руки и подсаживается ближе.

– Уу-у-у! Значит, ты, мам, т-теперь гроссмейстер?

– Ещё какой! – Я смеюсь.

– Королева любит свой цвет, – бубнит под нос Егор, ему достались чёрные.

Я смотрю на них и чувствую: что-то не так, что-то изменилось, и понять не могу, что именно.

– Мам, т-ты не смотришь, – укоризненно говорит Данька, – так и н-не заметишь моей т-триумфальной победы.

– Надейся-надейся, – ехидничает Егор.

– Смотрю. – Мысленно пытаюсь вспомнить, кто какие ходы уже успел сделать. – Даня… – я наконец поняла, – Дань, а ты ведь не заикаешься почти.

В груди становится жарко от