Девоньки мои - Людмила Лаврова
Когда отпуск Галины Степановны подошел к концу, она обняла напоследок внучку, что-то шепча на ухо, а потом глянула на Сашу:
– Что скажешь, если я переехать надумаю?
– К нам? Милости просим. Только рад буду.
– Нет. С вами жить не хочу. Да и тесно у вас. Две комнаты всего, а ну как дети еще пойдут? Лучше свою квартиру обменяю. – Галина Степановна помолчала, глядя в глаза зятю, а потом улыбнулась. – Спасибо…
Хрупкий мир был установлен. Укрепило его рождение еще одной внучки. И Галина Степановна решила, что глупо тратить свое время на скандалы. И так есть чем заняться. Она, как могла, помогала с внучками, и Алла, наконец, выдохнула. Теперь она могла устроиться на работу. И, с радостью воспользовавшись этой возможностью, Алла принялась строить карьеру.
Все оборвалось на излете. Самолет, в котором мирно спала Алла, летевшая в командировку, разбился, и Саша не сразу поверил, что его жены больше нет.
От темноты и отчаяния его удержало только то, что дети, ничего не знавшие о случившемся, вдруг стали просто невыносимы. Они плакали, капризничали, жались к отцу и бабушке. Галина Степановна перебралась к зятю, чтобы помочь с детьми.
Получалось у нее плохо. Она то застывала над плитой, задумавшись и не замечая, как солит своими слезами и без того уже соленый детский суп, то уходила в свою комнату, чтобы хотя бы мгновение побыть в тишине и попытаться услышать голос Аллы:
– Мамочка…
Саша все это видел, а как помочь не понимал. В конце концов он не выдержал и вечером, когда дети уже спали, подошел к теще на кухне, где она мыла посуду, развернул ее лицом к себе и обнял так крепко, как только смог.
– Мам… Я знаю, как тяжело… Что мне сделать? Как облегчить тебе эту боль? Отдай мне хоть немного, а? Отдай…
И Галина дрогнула. Раскололась пополам та глыба гранитная, что росла внутри все это время. И хлынула оттуда боль, невыносимая и острая, как битое стекло. Разрывающая душу боль…
Но с этой болью пришли и слезы. Не те, горькие, соленые как яд, что выматывали, не давая дышать и думать, а легкие, светлые, в которых было все – и любовь к Алле, и тревога за внучек, и жалость к себе, и даже благодарность к этому чужому по сути мужчине, который стал для нее в этот момент родным.
Горе может разобщить даже самых родных людей. Разорвать связи, заставить забыть о том, что больно кому-то еще, кроме тебя самого. А может сплотить. Заставить объединиться. Дать новый смысл и новую опору.
Так случилось и с Галиной.
Она сдала свою квартиру и перебралась к зятю, чтобы растить внучек.
Прожили они так три года. Александр работал, зная, что дома все в порядке. Девочки под присмотром и их любят.
Именно тогда он снова, совершенно случайно, встретился с Любой.
Новая сотрудница, пополнившая штат бухгалтерии на том предприятии, где он работал уже несколько лет, показалась ему смутно знакомой.
Он давно уже почти не встречался с соседями, уезжая рано утром и возвращаясь поздно вечером. Выходные они с Галиной и детьми предпочитали проводить на даче, которую купили вскоре после того, как не стало Аллы. Там каждый находил себе уголок и дело по душе. Саша сажал розы, Галина Степановна – зелень, а девчонки не сажали ничего. Они носились по большому участку, изредка притаскивая в кухню найденные под соснами, которыми он зарос, грибы.
Галина перебирала находки и хвалила внучек:
– Умнички! Вот этот нам не нужен, плохой. Ну его! А вот из этих мы супчик сварим. А ну-ка, Маша, где твой фартук? Помогать будешь! И ты, Катюша! Куда же без тебя! Что нам нужно для супа? Вот молодцы! За работу!
О том, что зять с кем-то встречается, Галина догадалась почти сразу. Молчала, тая непонятную ей самой обиду и пытаясь разобраться в своих чувствах. С одной стороны – память дочери, а с другой… Александр давно уже был ей не чужим. В этом рано поседевшем молодом мужчине она видела теперь сына, о котором когда-то так мечтала. И теперь нужно было выбрать – прошлое или будущее. Она боялась за внучек, не желая им мачехи, но понимала, что рано или поздно должно было случиться так, что у Саши кто-то появится.
А Александр не понимал, что с ним творится. Он совершенно потерял голову, стараясь даже в коридорах не встречаться с той, что смутила его покой. Ему казалось, что он предает память Аллы, но поскольку с собой ничего поделать не мог, ему было мучительно стыдно от того, что с ним творилось.
Люба обо всех этих терзаниях ничего не знала. Она улыбалась Саше, встречая его во дворе или на работе, но не тешила себя иллюзиями. Она знала обо всем, что случилось от соседей, и искренне сочувствовала Александру.
Они так и ходили бы вокруг да около, не решаясь сделать первый шаг навстречу друг другу, но судьба, которой надоело любоваться на их метания, решила все-таки вмешаться.
В воскресное утро, когда во дворе еще не было никого из соседей, Люба вывела на прогулку Дика. Он был уже стар настолько, что у него едва хватало сил, чтобы доковылять до скамейки, на которой так любила сидеть Люба. Дик усаживался рядом, клал голову ей на колени и мог сидеть так часами, изредка вздыхая, когда тонкие пальчики пробегали по его носу и ушам.
– Дик, Дикушка, хороший мой…
Окрик, раздавшийся за ее спиной, Люба сначала не приняла на свой счет.
– Катя, нельзя! Он тебя укусит!
Люба невольно улыбнулась. Кто укусит? Дик? Глупости какие! Да добрее существа на свете нет, а потому сказанное точно не касается ее пса.
Однако маленькая темноглазая девочка лет трех обежала скамейку и замерла прямо перед Любой, смело протянув руку к Дику.
– Можно?
Любе оставалось только кивнуть в ответ. Детские пальчики коснулись носа Дика, и тот вздрогнул вдруг всем телом, подавшись навстречу неожиданной ласке. Испуганный вздох заставил Любу обернуться.
– Не бойтесь! Дик детей очень любит. Он не тронет.
– Какой он огромный!
– Был еще больше. Старенький уже.
Катя, осмелев, подошла ближе, и Дик блаженно прикрыл глаза, подставляя ей свое ухо.
– Ласковый…
Галина Степановна присела на другой край скамейки, и колесо судьбы завертелось, наконец, в нужную сторону.
Именно Галина, подметив, как поздоровался с соседкой Александр, вызвала зятя на разговор и, поставив перед ним тарелку с окрошкой, потребовала отчета.
