Девоньки мои - Людмила Лаврова
– Не то слово!
Александра Ивановна доставала из карманов бутылочки с рыбьим жиром. Их было мало, но они действительно были драгоценнее, чем что угодно в стылом городе, наполненном сокровищами.
– Спрячь, Оля! И обязательно давай Лиде каждый день! Ты слышишь? Каждый! Обещай мне!
– Обещаю…
Марии Андреевны не станет к концу той страшной зимы. Она переберется к подруге и будет жить вместе с Александрой Ивановной. И однажды ночью уснет, сжав в руке томик Пушкина, чтобы утром просто не проснуться.
Ольга и Александра Ивановна оплачут ее, но Лидочке плакать не позволят.
– Не надо, маленькая! Бабушка Маша не хотела бы, чтобы ты плакала…
– Откуда ты знаешь, мама? – зареванная Лида шмыгала носом.
– Просто знаю! Не спрашивай!
В тот день Лида, которую оставили дома одну, нашла первого ребенка.
Она сидела, как было велено, укутавшись в одеяло, в обнимку с котом Александры Ивановны и читала, когда услышала какой-то странный звук. Он не был похож ни на что из того, что слышала Лидочка раньше. Кто-то словно тянул одну, невыносимо высокую, острую, отчаянную ноту и не собирался умолкать. Звук то слегка стихал, то вновь набирал силу, и Лидочке стало по-настоящему страшно. В тишине, которая царила в доме уже довольно давно, так как ни у кого не было сил, чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие в этом мире, этот звук звучал так жутко, что даже кот насторожился.
– Ты слышишь, Василек? Мне страшно…
Но Лидочку воспитывала не только мама и отец, который был теперь на фронте и от которого не было вестей уже так долго, что даже Ольга перестала говорить о нем, чтобы не волновать дочь, но еще и бабушка. А та никогда и ничего не боялась. И Лиде было об этом прекрасно известно.
– Надо посмотреть, Васенька… – Лида откинула одеяло и спустила ноги с кровати. – Там кто-то есть…
Ей было строго-настрого запрещено выходить из квартиры в одиночку. И Ольга, и Александра Ивановна до истерики боялись потерять единственную ниточку, которая еще связывала их с реальностью – Лидочку. Но в этот день Лида ослушалась приказа. Она приоткрыла дверь и долго стояла, слушая страшный звук, а потом все-таки решилась и пошла вверх по лестнице, уже понимая, откуда он идет.
Дверь в квартиру, откуда доносился звук, была почему-то открыта. Лида шагнула за порог и на цыпочках прошла по коридору к дверям кухни.
О том, что она там увидела, Лида не рассказывала потом никому. Даже маме. Ее психика была достаточно устойчивой, чтобы напрочь заблокировать ту картину, которая могла стоить рассудка взрослому человеку. В тот момент Лида помнила только одно – наставление Александры Ивановны, которое та твердила снова и снова изо дня в день:
– Сначала – дело, Лида! Потом все остальное.
И Лида сделала так, как ей говорили. Она взяла за руку маленького мальчика, который кричал, стоя посреди кухни, и скомандовала:
– Идем со мной! Сейчас!
И мальчишка оборвал страшную ноту. Еще не понимая, что происходит, он просто пошел вслед за Лидочкой к двери. И уже почти дойдя до нее, вдруг остановился:
– Мне нельзя. Там Верочка…
Младенца, который уже не кричал от бессилия, Лида принесла в свою квартиру сама. У мальчика, которого звали Сережей, просто не хватило на это сил.
Вернувшиеся домой Ольга и Александра Ивановна ахнули:
– Лида, откуда здесь дети?! И чьи они?!
– Теперь – наши, мамочка. Они голодны.
– Но, Лида…
– Мама, сначала – дело! Ты помнишь? – Лидочка посмотрела на мать так серьезно, что той оставалось только кивнуть.
– Хорошо. Я сейчас…
– И еще! – остановила Ольгу Лида. – Мама, они же могут быть не одни. Ты понимаешь?
То, что увидела Лида днем, вдруг встало у нее перед глазами, и девочка пошатнулась, чувствуя, как темнота накрывает ее. Александра Ивановна поймала Лиду, прижала к себе и переглянулась с Ольгой:
– Она права, Олюшка… Ох, как же она права! А я теперь знаю «зачем»…
Лида, Ольга и Александра Ивановна спасли больше десятка малышей. Они снова и снова обходили квартиры своего дома и двух соседних, пока не поняли, что забирать больше некого, а их силы на исходе.
Всех, кроме Сережи и его сестренки, Верочки, Ольга смогла передать в руки людей, которые занимались эвакуацией. До конца своих дней она будет помнить те темные ночи, когда стояла у окна, зная, что именно в этот час детей пытаются вывезти из Ленинграда. Ее никто и никогда не учил молиться, но в те моменты она шептала что-то похожее на молитву, умоляя небо позволить этим детям жить. Александра Ивановна стояла рядом, и Ольга точно знала, что в душе у нее звучит тот же набат.
И их молитва, по-матерински сильная, была услышана. Почти всех тех, кого Лида находила, каким-то безошибочным чутьем определяя, есть ли в квартире живые люди, спасли.
Правда, Ольга об этом уже не узнает. Ее не станет через пятнадцать лет после окончания войны. Она успеет встретить мужа, который вернется к ней и Лиде, пройдя до самого Берлина. Попрощается с Александрой Ивановной. И выдаст Лиду замуж, наказав ей заботиться о брате и сестре, ведь Сережу и Верочку Ольга с мужем усыновят.
И уже Вера вместе с дочерью Лиды найдут почти всех тех, кого спасли Ольга и Александра Ивановна той страшной зимой.
И Лида, совсем как Ольга когда-то, будет стоять у окна и молиться за тех, кому сохранила когда-то жизнь, будучи сама ребенком.
У Лиды будет трое детей и семеро внуков. У Сергея – четверо детей и двенадцать внуков. Но все рекорды в семье Ивановых побьет Верочка. Она станет мамой шестерым своим и трем приемным детям, а когда на ее даче будет собираться вся семья, то даже Лида, ставшая известным математиком, всякий раз будет сбиваться со счета, пытаясь понять, сколько и чьих внуков-правнуков носится по полянке перед крыльцом.
– Как же их много, Верочка! – в конце концов рассмеется Лида, устав и сбившись в очередной раз со счета.
– Жизни, Лидочка, много не бывает! – Вера обнимет сестру. – Или я не права?
– Как никогда, милая… Как никогда…
Любаша
– И чашки достань! Мамины, с цветочками!
– Любушка, там на одной трещина.
– Ох, беда! А я и забыла… Ладно, давай сколько есть целых, а детям я из другого сервиза добавлю. Они за маленьким столом сядут и незаметно будет.
Любовь Григорьевна Кравцова, среди своих семейных просто Любушка или Любаша, поправила скатерть и бросила на стул посудное полотенце.
