Без времени и места - Михаил Чумалов

Ланс перелез через ограду палисадника и, продравшись сквозь розовые кусты и оцарапав руки, осмотрел дом с задней стороны. Там была глухая стена, но над ней в треугольнике фронтона виднелось чердачное окно. Оно было приоткрыто.

Пришлось Лансу вернуть правую руку на её привычное место: лазить по стене с одной рукой ему ещё не приходилось. С двумя же это не составило большого труда. Протиснувшись в узкое оконце, Ланс оказался в крохотной мансарде. На первый этаж вела узенькая лестница, там было темно, ни один луч света не проникал в комнату через закрытые ставнями окна. Спускаться пришлось на ощупь. Оказавшись внизу, Ланс постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, и вдруг уловил из мрака какой-то шорох или вздох, и вроде скрипнула половица. Засада? Он замер, сжав кулаки, готовый бить невидимого врага.

– Слава богу, это вы, – совсем близко раздался голос, и это был голос Христиана. – Только не зажигайте свет, прошу вас.

Ланс услышал снизу скрип, будто открылась дверь в полу, и почувствовал на своём плече руку.

– Идите за мной. Но очень осторожно: тут ступеньки, это лестница в подпол.

Только оказавшись вместе с Лансом в подвале и закрыв на ощупь люк, Христиан зажёг свечу. Ланс увидел кирпичные стены, бетонный пол, некрашеный стол с табуретами и железную кровать.

– Вот моё убежище, – сказал Христиан. Он выглядел измученным и осунувшимся, но обе руки были на месте. – Это дом моей двоюродной тётушки. Она умерла, и других родственников, кроме меня, у неё не было. Пока об этом узнают власти, пройдёт время, и здесь искать нас будут вряд ли. Но лучше всё же поостеречься. И где же вы были всю ночь? Я уже, грешным делом, решил, что вас поймали.

– Был на званом ужине… или завтраке, это как посмотреть, – усмехнулся Ланс и рассказал Христиану о своей встрече с повстанцами.

* * *

– Так я и думал, – сказал Христиан, когда рассказ был окончен. – Вы правильно сделали, что отказались. Я этим заговорщикам никогда не сочувствовал. Даже если они победят, ничего это не изменит.

– Возможно, но есть же в них и польза, – возразил Ланс. – А вдруг им действительно удастся расшатать этот режим? Власть левшей – это же уму непостижимо! Теперь я понимаю, почему тех, кто об этом рассказывал десять лет назад, считали выдумщиками. Если бы мне самому раньше такое сказали – ну хотя бы про тот якобы суд, на котором мы оба были, – разве бы я поверил? Нет, что ни говорите, а выгнать этих отмороженных левшей из власти – дело благородное.

– Да нету там никаких левшей, разве вы ещё не поняли? Точнее, есть, но не больше, чем во всех других местах – десять-пятнадцать процентов, не больше.

– Как так «нету»? – опешил Ланс. – Вы же сами рассказывали мне, что после революции леворукие заняли все командные посты…

– Дорогой мой, с тех пор прошло много лет. Там, наверху, идёт постоянная грызня за власть. Как в волчьей стае. Это закон природы. Там сильные съедают ослабевших и занимают их места. За десять лет тех, кто делал эту революцию, давно уже выперли из их кабинетов, а заняли их такие же правши, как и мы с вами. Только они в этом никогда не признаются. Поэтому и режут себе руки. Ну чтобы не забыться невзначай, как это со мной случилось…

– Тогда я ничего не понимаю. Выходит, что эта левая дребедень не нужна никому: ни тем, кто у власти, ни тем, кем они управляют. Почему же не найдется там, наверху, какого-нибудь разумного и смелого человека, который скажет: всё, хватит играть в эти дурацкие игры, начинаем жить по-человечески.

– Тут вы опять ошибаетесь, мой друг. Эта, как вы выразились, левая дребедень нужна многим: и внизу, и наверху. Ну кроме таких, как я, кому она может стоить руки.

– Но почему?

– Так функционирует государство. Чтобы оно было стабильным, чтобы народ и власть действовали заодно, нужна объединяющая идея, общая цель. Эта левая идея – ну раз уж так случилось – ничем не хуже любой другой. И вообще: важно не какова идея, а как она работает. Эта работает хорошо. Мы все здесь ясно понимаем, что нас объединяет и отличает от остальных.

– Но ведь во имя этой идеи калечат людей, ломают им жизнь. Да что я вам рассказываю. Вы сами один из таких. Сидите здесь впотьмах и трясётесь.

– Это неизбежные издержки. Не так уж много нас таких. Обиженные и несогласные есть при любой власти. Зато большинство вполне довольны жизнью.

– Ну хорошо, – не сдавался Ланселот, – пусть так. Но ведь может быть и по-другому. Все люди разные: кто-то от природы левша, кто-то правша. Позвольте человеку быть таким, каким он рождён. Свобода выбора – чем вам не идея?

– Эта идея хороша для вас. Наверное, и для меня и ещё для сотни-другой тех, для кого свобода – самостоятельная и непререкаемая ценность. Большинство же устроено иначе. Мир состоит из простых людей. Они каждое утро встают с петухами и пьют свой кофе или чай. Так они привыкли. Потом идут на работу и забивают там гвозди правой – хорошо, пусть будет правой – рукой, потому что так положено. По воскресеньям они иногда ходят в церковь и крестятся тремя перстами. Почему тремя, а не двумя или четырьмя? Правильно, потому что их так учили с детства. Это не результат выбора – это результат воспитания. По вечерам, после работы, простые люди смотрят сериалы – другого им не показывают – а там наши парни бьются с чужими парнями и всегда их побеждают. Кто такие эти наши парни? Это те же самые простые люди, которые пьют по утрам кофе, забивают гвозди правой и крестятся тремя перстами, потому что их учили так же, как и нас. Они – свои. А те, кто спит до обеда, пьёт за завтраком коньяк, работает левой и крестится двумя перстами – эти чужие, и их надо опасаться. Свои – это воплощённое добро, чужие – потенциальный источник зла. Позвольте людям выбирать, и вы выбьете почву из-под их ног: они перестанут различать, кто свой, а кто чужой. Таков мир простого человека, и в нём нет места свободе выбора. Это удобный и уютный мир. А вы хотите его разрушить и ввергнуть в хаос.

Христиан помолчал минутку и добавил:

– Наверное, когда-нибудь это левое безумие заглохнет само собой и праворукость возьмёт своё. Но это