Однажды Аргентина - Андрес Неуман
Что касается меня, то уж если я чему-то и научился в Ассоциации молодых христиан, так это, к счастью, плавать. Столько лет тренировок не прошли даром. А вот для некоторых из моих одноклассников нормативы прямо-таки стали айсбергом. Например, для Лопеса, немедленно заявившего, что не умеет держаться на воде и вообще боится хлорки. И хоть Лопес поклялся родителям, что попробует сдать, в первый год он явился в бассейн в джинсах и в шлепках, намеренный поддерживать нас с балюстрады. Он наотрез передумал сдавать нормативы, пока не останется иного выхода, кроме как пройти экспресс-курс по плаванию или убить тренера. Однако во время аттестации осенью 91-го года все вдруг переменилось, и у Лопеса неожиданно появился шанс.
Этим шансом стал я, как раз уезжавший в Гранаду и желавший попрощаться с друзьями как-нибудь по-особенному. Через пару дней я готовился покинуть класс. Поэтому мне нечего было терять, я ничем не рисковал, бросая вызов суровой школьной дисциплине… Ничем, кроме аттестата с оценками и сертификата о примерном поведении — необходимых документов для поступления в испанскую школу. Но поскольку тогда я этого не знал, тем утром, сам того не осознавая, я, можно сказать, рискнул ради Лопеса своим академическим будущим. Или же, сам того не осознавая, просто-напросто саботировал свое будущее вдали от друзей.
При входе в раздевалку я столкнулся с одним из них: Хриплый Рихтер, пыхтя, завязывал плавки. Закашлявшись, он спросил меня, как дела. Я ответил, ну, более-менее. Он спросил почему. Я сказал, что, в общем-то, он и сам знает, что я уезжаю из страны. И добавил: Отстой, да? Он пожал плечами: Или подфартило, как знать.
Тем утром я стал Лопесом. Я подстриг волосы, как на его фотографии в удостоверении личности. Выучил наизусть номер удостоверения и на всякий случай дату рождения и адрес. Да, тем утром я прекрасно сошел за Лопеса. Выйдя из раздевалки, я представлял, что у меня на плечах другая голова. Я явился в бассейн, испытывая нечто среднее между грустью, притворной эйфорией и желанием взять реванш черт знает над чем. С балюстрады бассейна десяток товарищей, включая самого Лопеса, бесперебойно скандировали мое новое имя: Давай, Лопес! Побей рекорд на спине! Отлично, Лопес, яйца в кулак! Плыви, плыви, плыви, держись! Держись, Лопес, твою ж налево! Разделай их всех, зверюга! Лопес, молодчина!
Я на бешеной скорости носился от бортика к бортику, отчаянно взмахивая руками и колотя ногами, яростно уносясь прочь от собственного имени и переезда. Голоса эхом отражались от влажных стен бассейна Национального колледжа Буэнос-Айреса — Лопес! Лопес! — и расщеплялись, смешиваясь с моим прерывистым дыханием и гулкой подводной тишиной.
69
Я вышвырнул из окна комнаты пазл с мотоциклистом в огненном кольце. Я смотрел, как моя коробка с запрещенными журналами приземляется внизу на пустыре. Спустя столько лет мотоциклист наконец смог завершить затянувшийся прыжок.
70
Теперь у меня есть письмо и неуемная память. Письмо моей бабушки Бланки, в котором вся ее жизнь, в слегка выцветших строчках. Прочитав его, я сразу почувствовал, что теперь мой долг — его дополнить. Бабушкины строчки кривятся, «я постараюсь порадовать моих дорогих внуков», и тут же выпрямляются, «и расскажу им свою маленькую историю», все равно что старая балерина, пытающаяся держать осанку, несмотря на боль в спине: «Я знала обеих своих бабушек, одна из них была креолкой, другая — француженкой». Так начинается ее маленькая семейная сага, которая теперь странствует внутри моей. Персонажи, выдумывающие воспоминания и вспоминающие выдуманное.
Это дядя Луис, заглядывавший к Жюльет, чтобы занести журналы для затворницы Луиз-Бланш, подарил Бланке ее первое пианино. «Первое и столь желанное пианино», — подчеркивает она с оттенком эротики. Все тот же дядя Луис, а не ее родной отец Мартин проверял ее школьные табели с оценками. Бежал проведать, стоило ей заболеть. «Я буду любить его, покуда жива», — пишет обычно бесстрастная бабушка Бланка. И это ее утверждение — «буду любить его, покуда жива» — похоже не только на признание в любви к дяде Луису, но и к жизни вообще: бабушка, написавшая эти строки в восемьдесят с лишним лет, явно намеревалась пожить еще.
Кроме игры на пианино, бабушка Бланка, как и бабушка Дорита, увлекалась театром. Подлинный театр — вот что такое семья. Бланка ставила на сцене сказки, которые печатали в воскресном номере газеты, а сдачу, остававшуюся после похода на рынок, тратила на знаменитые иллюстрированные сборники Сатурнино Кальехи. «Это такие сказки с моралью, что я обожала». Чудесный синтаксис! Что она обожала: сказки или мораль? Ведь бабушка Бланка, как и ее супруг Хасинто, придерживалась мнения, что нет пытки хуже, чем не исполнить свой долг. Может, поэтому моя ученая бабушка так переживала, что не окончила учебу. Хоть виной тому был театр.
Бланка посещала Третью нормальную школу[77] в самом центре района Сан-Тельмо. Ту самую, где спустя шестьдесят лет мой брат Диего успеет проучиться в свой единственный школьный год в Аргентине. Хотя, может, не ту же самую: когда там учился мой брат, потолок уже осыпался, а учителя устраивали забастовки. В бабушкино время школа находилось в превосходном состоянии и считалась престижным учебным заведением. Но добираться туда из Лануса было далековато. Ранним утром Бланке приходилось брести через девять темнеющих улиц, садиться на поезд, доезжать до вокзала Конститусьон, а оттуда шагать по нескольким светлеющим улицам. В результате она регулярно опаздывала, и каждое опоздание ей засчитывали как «полпрогула». К концу года Бланка превысила возможное число прогулов, так что ее вынудили повторно экзаменоваться по всем предметам. Увы, она не отважилась попытаться. В ту эпоху желание девушки окончить среднюю школу считалось чем-то из ряда вон выходящим, а ее просвещенный отец настаивать не стал. Это и был тот случай, когда бабушка не поступила как должно. И всю жизнь потом раскаивалась. «Я сдалась, простилась с мечтой стать учительницей и принялась искать утешение в игре на пианино», — признается Бланка. В школу она опаздывала по вине театра, так как ложилась поздно из-за репетиций и выступлений в центре «Содружество», основанном ее отцом. И когда на следующее утро, запыхавшись, она прибегала на остановку, оставалось лишь смотреть вслед уходящему поезду.
Один из учеников, посещавших курсы прадеда Мартина в центре «Содружество», казалось, куда более интересуется учительской дочкой, чем уроками. Ученика звали Хасинто, и впоследствии он стал моим дедом. «Поскольку мы были
