Однажды Аргентина - Андрес Неуман
Вспоминая их семейный дуэт, Бланка добавляет: «Любовь к музыке помогла нам не забросить инструмент, мы надеялись упорством восполнить недостаток таланта. Я продолжаю следовать этому рецепту даже сейчас, в восемьдесят один год, и, несмотря на ревматизм в руках, играю каждый день». К счастью, ее ревматоидные руки также оказались способны написать некоторые из самых достойных строк, какие я когда-либо читал.
Дисциплинированные даже в своих увлечениях, бабушка и дедушка долгие годы счастливо и размеренно жили в маленьком домишке среди сотен книг и пластинок. Единственное, чего они ужасно боялись, — это не исполнить свой долг. Может, поэтому, уже разменяв пятый десяток, Бланка решила выучить родной язык матери и бабки. Она надеялась насладиться чтением любимых авторов в оригинале: от Вольтера до Камю, от Стендаля до Симоны де Бовуар — всех тех, кого Жюльет так и не смогла прочесть. Бабушка Бланка достигла намеченной цели как раз к моменту рождения первого внука, моего дорогого кузена Эрнесто, закадычного товарища во всех детских играх.
Судя по всему, проснувшаяся страсть супруги к учебе вызвала небольшое беспокойство у деда Хасинто. Так что он, из чувства солидарности и желания все контролировать, стал ходить на занятия вместе с ней. Не знаю, пришлось ли это бабушке по вкусу. Знаю только, что вскоре она покинула академию французского языка, сославшись на то, что достигла желаемого уровня.
Много лет спустя среди принадлежавших ей книг я обнаружил старое издание «Портрета неизвестного» Натали Саррот, вышедшего в издательстве «Галлимар» в год моего рождения. Я с изумлением обнаружил, что бабушка подписала книгу не фамилией по отцу или мужу, как обыкновенно это делала, а фамилией матери-француженки: «Бланка Пино». Подозреваю, что тайная биография бабушки Бланки проступает в ее подчеркиваниях и заметках на страницах книг. Некоторые напоминают разговоры с родными, которые не довелось вести.
Например, в «Падении» Камю она подчеркивает следующее: «Для характеристики современного человека ему будет достаточно одной фразы: „Он блудил и читал газеты“»[78]. Или вот это: «Чувство своей правоты, удовлетворенности победой над противником и уважение к самому себе — все это, дорогой мой, мощные пружины»[79]. В «Возрасте благоразумия» Симоны де Бовуар — тихие жалобы материнства: «Я направляла ее жизнь, но сейчас наблюдаю со стороны, как далекий свидетель. Такова судьба всех матерей, но разве кого-нибудь утешало знание, что твоя судьба такая же, как у остальных?»[80]
Кроме пианино, преподавания и французского, у бабушки была заветная мечта: петь оперу. Так что некоторое время она брала уроки вокала. Однако «из-за замужества у меня возникли другие обязательства, так что я не могла себе этого позволить. Откладывай безделье, да не откладывай дела», цитирует Бланка, и я не уверен, иронизирует ли бабушка, или же ироничное эхо возникает, когда я переписываю ее строки.
Тем не менее бабушке выпало удовольствие приобщить к музыке тетю Диану, со временем ставшую учительницей игры на фортепиано. А дедушка в свою очередь научил мою маму играть на скрипке. «Как вы понимаете, — пишет Бланка, сдерживая эмоции, и рука у нее дрожит, кажется, больше обычного, — главной ученицей Хасинто была его дочь».
В последних абзацах письма, куда менее изобилующих подробностями, бабушка Бланка перечисляет, чем Хасинто занялся на пенсии. Прогулки, пластинки, чай. Кое-какие ученики. Занятия йогой на коврике. Перепрочтение с мысленными пометками — никакого карандаша. В последних строчках письма Бланка пишет только: «Из прочих его учеников лишь один, врач, выразил признательность. Тот благодарный ученик занимался на дому, был смертельно болен и сам это знал. Звали его Аугусто».
Вот так, рассказом о враче, к которому на дом приходил учитель музыки, бабушка захотела поставить точку. Должен ли и я теперь замолчать, как мой товарищ Сантос и как моя бабушка? Или же мне следует исполнить свой долг, как она завещала, и закончить эту историю?
71
Я нашел последний написанный мной рассказ, «Тумбочка», датированный апрелем 91-го года. Из любопытства попробовал заменить кое-какие слова и сюжетные ходы, перепроспрягал глаголы, вслушиваясь в их звучание. Смогу ли я когда-нибудь заговорить потусторонним языком? И если да, смогу ли вернуться к своим самым первым словам? Смогу ли проделать этот путь назад языком по нёбу? Я заикался между двумя полюсами будущего путешествия.
Привыкший к испанским журналам и книгам, которые мне в том числе присылала из Мадрида тетя Сильвия, я вполне мог нащупать нужные варианты. Это были всего лишь мелкие различия, хотя, может, и не совсем: может, мои языковые сомнения стали первым шагом к выживанию. Берег вот-вот сдвинется с места. Мой язык, оставаясь прежним, изменится: родной, но теперь навсегда чужой. А воспоминания изменятся тоже? Если хорошенько подумать, они ведь только начинались. Я вспомнил прадедушку Хонаса, оставившего идиш, чтобы сделаться испаноязычным евреем. И прадедушку Хуана Хасинто, галисийца с буэнос-айресским акцентом.
Я вынул из багажа ту последнюю написанную историю — нечто вроде юношеского подражания Эдгару По, где речь шла о персонаже, обнаружившем собственное бьющееся сердце в дальнем ящике комода. То есть о ком-то, для кого родное становится чужим. Тут мне в голову пришел подзаголовок. И я нацарапал: «По ту сторону»[81].
72
Родители моего деда Хасинто были испанцами. Его отец, Хуан-Хасинто Галан, происходил из Галисии; мать, Исабель Редондо, — из одного местечка в Ла-Манчи. Хуан-Хасинто попал в Аргентину совсем маленьким, поэтому, судя по рассказам, полностью утратил акцент. Или, может, он стал кем-то вроде земноводного: приспособился к школьному произношению, а дома упражнялся в знакомом? Может, он не мог удержаться на одном берегу и, в зависимости от того, с кем разговаривал, перебирался с берега на берег, жил на раздвоенном наречии. Как бы мне хотелось, прадедушка, хоть на минутку услышать призрачную запись твоего голоса, прочитать твой выговор между строк, взвесить твой словарный запас, пригубить твой акцент.
Вобрать в себя чужое наречие. Врасти корнями в отсутствующую почву. Таков был опыт моего прадеда, а спустя век — и мой собственный. Так что в каком-то смысле Хуан-Хасинто стал предвестником моего языка, обеих его модуляций, только в обратном порядке: я провел детство в Аргентине, а юность — в Испании. Раз в этих двух странах вроде как говорят на одном и том же языке, можно было бы предположить, что переезд не сулит такого языкового кризиса, как
