Однажды Аргентина - Андрес Неуман
Пока я гляжу на свой экземпляр пластинки, мам, пока читаю посвящение («Моему дорогому сыну, с надеждой, что у него останется звучащее воспоминание о старушке-матери»), мне вдруг начинает казаться, что тебя больше нет, и вот я оплакиваю тебя и сокрушаюсь, как и все дети, что не отблагодарил за все, что ты мне дала. Прислушайся: вот ты звучишь. И в паузах я слышу твое дыхание.
Помню, как вы с папой, прислонившись к колонкам, склонив головы и прикрыв глаза, выбирали лучшую запись. Спорили о тюнинге, планах, реверберации. Наблюдая за вами, я тоже хотел поучаствовать, но тогда у меня не было ни велосипеда, ни собственного мнения. Сколько же любви и сколько бегства, мам, ты выразила в этой фуге. Скольким пожертвовала и сколько принесла в дар стране, которая мучит и манит.
На одной стороне пластинки — пять пьес Джаннео: сонная видáла[71], праздничная песнь инкских кровей; полушутливая чакарера[72]; колыбельная, звучащая в нос, как сон простуженного; счастливый финал сапатеадо[73]. Затем — две фольклорные креольские песни Агирре, что-то неопределенное между песнью и плачем. А что там дальше? Ах да, скошенная милонга Хинастеры. И последняя, моя, несомненно, самая любимая дорожка — танго Пьяццоллы «Акула». Ее водные всплески, ее внезапные затишья. Это бартокское звучание с щепоткой Тройло и капелькой Милта Джексона. В общем, этакий патриотично заморский Пьяццолла.
На оборотной стороне спотыкаются пьяницы Кобиана. Их отрезвляет соната Франсиско Хиля. Если честно, мам, вступление мне не нравится: ты звучишь так устало, словно торопишься в аэропорт. Небушко-cielito проясняется и светлеет по мере повышения тона[74]. Третья часть сонаты — шаткое рондо, укатывающееся под ноги Хуану Хосе Кастро. Последнее повисает в воздухе тягостным ощущением тревоги, скрипка сбегает по ступеням, а фортепиано идет по ее следу.
Мам, ты объехала всю страну, с юга на север, в обнимку с инструментом, ты избороздила пластинку, превратив ее в карту. А тем временем этот край света все вращался вокруг пустоты, все вращался и вращался, покрываясь царапинами.
И в паузах я слышу твое дыхание.
65
Ученики Национального колледжа должны были выбирать делегата в педсовет Школы. Должны были голосовать, потому что у нас в стране это считалось обязательным правом. Составлялись списки, избирательная кампания шла не одну неделю и сопровождалась постерами на досках, листовками на партах, фотокопиями буклетов, наклейками, плакатами, пламенными речами в коридорах. В воздухе ощущалось чуть ли не злорадство предвыборной эйфории. Тринадцатилетние, мы чувствовали себя частью чего-то, чем гордились, хоть и не до конца все понимали. Мы слушали, читали, спорили. Страдали от передоза терминов вроде «репрезентативность», «борьба», «реформы», «ассамблея», «правопритязание». Во рту от всех этих слов становилось сладко; они разжигали аппетит.
Нас с Тощим Феррандо избрали делегатами от одиннадцатого подразделения[75] — звучало это так, как будто речь шла о самолетах, разбившихся на поле битвы. Мы восхищенно сидели на встречах со старшими делегатами, иногда решались поднять руку и застенчиво высказать свое мнение, выслушиваемое со смесью вежливой снисходительности и отеческим безразличием. Поначалу я вообра-жал, что собрания будут представлять собой кипящее множество противоположных идей и эмоциональных воплей. Однако вскоре убедился, что, напротив, на ассамблеях соблюдается дисциплина. Стоило заговорить опытным делегатам, как в помещении воцарялась полнейшая тишина. Ай да организация, ай да порядок, восхищались мы с Тощим Феррандо. Нам даже в голову не приходило, что, возможно, в том-то и заключалась проблема.
Как и большинство учебных заведений той эпохи, Национальный колледж Буэнос-Айреса контролировался левоцентристским «Фиолетовым сектором», молодежным ответвлением Гражданского радикального союза. То ли под влиянием семейных взглядов, то ли из желания поддержать тех, кто только что потерпел поражение от Менема, но поначалу я им симпатизировал. Однако вскоре стал замечать мелкие хитрости, дипломатические уловки и сомнительные соглашения, за которыми последовали всякие нарушения. В разочаровании я примкнул к тем, кто высказался за создание нового списка, никак не связанного с существующими партиями. Речь шла о группе СВОБОДА (Союз вольных борцов за демократическую альтернативу).
Их яркие листовки так и сыпали остроумными и убедительными аргументами. Представители группы СВОБОДА как-то иначе произносили свои речи, яростно и без канцелярита: то была музыка, рвущаяся воплотиться в жизнь. Их слоганы призывали учеников мыслить критически. Они храбро и точно изобличали ошибки и нестыковки в действиях нынешних делегатов. «Сколько мы будем терпеть?» — взывали плакаты.
Один парень из нашей параллели, по имени Насарио, сразу примкнул к этой группе и снабжал нас информацией. К нему мы обыкновенно обращались с вопросами или жалобами по поводу деятельности центра. Он выслушивал нас внимательно, с участливым выражением, а затем аргументировал свою позицию, приводя релевантные данные. Речи Насарио оказывались куда содержательнее предвыборных выступлений. Он жонглировал доводами, опираясь на политическую теорию, разбирался во всяких юридических тонкостях и с завидным пониманием анализировал содержание газет. Вот почему, хотя сдержанный Насарио и не просил отдавать им свой голос, когда пришло время предвыборных агитаций, многие из нас точно решили, что в этом году проголосуют за группу СВОБОДА, уверенные в том, что так мы поспособствуем преобразованию школьной системы. С тем же энтузиазмом мы участвовали в сборах пожертвований и вечеринках, устраиваемых для привлечения средств: нельзя было отставать от уже существовавших партийных групп.
В начале следующего года, зная, что не доучусь до конца, я все же продолжал ходить на занятия. Не хотел утратить чувство принадлежности. Я записывал конспекты, как и все остальные, а мои товарищи относились ко мне как к своему, так что какое-то время я верил, что так и продолжу жить в этом междумирье, в шаге от отъезда. Как-то за месяц до отлета в Испанию на перемене я увидел Насарио, сосредоточенно сидящего за партой с блокнотом в руках и взволнованно покусывающего карандаш. Когда я подошел поздороваться, он вдруг захлопнул тетрадку, улыбнулся и спросил, как продвигается подготовка к отъезду.
Пару дней спустя Хриплый Рихтер рассказал мне, что Насарио назначили казначеем группы СВОБОДА. Я несколько удивился, услышав это, поскольку мы с Насарио часто болтали, но он ничего такого мне не говорил. Вскоре поползли слухи, что в группе СВОБОДА подделывали счета, чтобы кое-что урвать. Я с изумлением обнаружил, что многие мои одноклассники были в курсе: очевидно, я уже покинул школу, сам того не заметив. Поначалу я подумал, что все это просто наветы. Но, выслушав друзей, согласился, что в махинациях Насарио
