Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
Яркая, праздничная одежда на людях выглядела особенно жутко, неуместно, словно декорации к какому-то дикому спектаклю. Многие прибежали на пожар прямо с дня рождения. Блестящие люрексом праздничные платья зловеще переливались от пламени… Старушки, сбившись в плотную кучку, словно стайка перепуганных птиц, молча, с ужасом смотрели, как оранжевые языки пламени жадно лижут деревянную крышу, взметаясь к затянутому черным дымом небу, словно пытаясь дотянуться до равнодушных звезд.
Воздух, насыщенный запахом гари и дыма, был тяжелым, удушливым. Треск горящего дерева, крики людей, отчаянные призывы о помощи, громкие подбадривания Сан Степаныча – все сливалось в один непрерывный пугающий гул.
Через некоторое время стало ясно, что людям не под силу остановить бушующий огонь. Они уже просто стояли и молча смотрели, как ненасытное пламя пожирает дом. Женщины плакали. Мужчины устало вытирали покрытые сажей лица. Один за другим, обессиленные, они опускались на землю, с раздражением отшвыривая бесполезные теперь ведра… Ведра, звеня, словно извиняясь за свою беспомощность, прыгали по земле…
Дом умирал, он стонал и корчился в предсмертных муках. Дом, который был чуть моложе барской усадьбы, от которой теперь остались лишь руины, заросшие сиренью. Дом, который пережил времена революции, войны и достоял до нынешних времен. Дом, который был знаком любому жителю Кузичей с детства – умирал перед ними.
В этом кошмаре теплилась одна общая мысль, приносящая слабое утешение. «Слава Богу, Кирилла там нет…»
Резкие, злые слова, брошенные Крестом о том, что «КирСан на днюхе», были надеждой – Кирилл жив, просто он ушел с праздника раньше, видимо с Леной.
Вдруг раздался страшный, пронзительный крик:
– Кири-и-и-илл!!!
Обернувшись, люди увидели Лену. Она бежала по дороге к пожарищу, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала. В воздухе отчаянно нарастала уверенность страшной, непоправимой беды.
Подбежав к группе подростков, она схватила Креста за грудки:
– Кир… Кирилл… Кирилл… где он? ОН вышел? – задыхаясь, она с ненавистью смотрела в глаза мерзавцу. Она оглядывалась по сторонам, ища Кира глазами. – ГДЕ ОН??? – Лена трясла Креста с такой силой, что у нее побелели пальцы. Тот ошарашенно смотрел на нее, потом с усилием оторвал ее руки от своей рубашки и, оттолкнув, неуверенно пробормотал:
– Как это где?.. Он же… с вами… он же был в клубе… на днюхе… я вас с ним там видел…
– Он ушел час назад… он ушел… Где он? – Лена в ужасе поднесла руки к губам и, трясясь от беззвучных рыданий, оглядывала толпу людей, силясь разглядеть в ней родной, любимый силуэт.
Крест медленно повернулся к горящему дому… «стайка шакалов» притихла и сразу отошла в сторону. Теперь они больше походили на перепуганных воробьев… Как истинно трусливые подонки они предпочитали держаться рядом лишь тогда, когда на стороне вожака была сила.
Лена наотмашь влепила Кресту пощечину:
– Это же ты! Тварь!!! Это твоих рук дело! Ты его убил, ТЫ!!! – кричала она, тряся его за плечи.
Крест молча смотрел на ревущий дом… с него мигом слетела вся спесь, вся напускная бравада и деланное равнодушие. Он даже не отреагировал на пощечину… В этот момент он был не бесстрашным, дерзким и циничным главарем шайки, а простым подростком, мелким, малодушным негодяем, до которого вдруг дошло – ЧТО он натворил! В его глазах, впервые за долгие годы, появился страх. И еще что-то… человеческое… похожее на сострадание и, быть может, на раскаяние. Сейчас это был не циничный Крест, а Виталька Ефимов – мальчишка, сжимающий в тощем кулачке нож, жалкое оружие против бесноватого отца… Страшное пламя, виновником которого был он, словно сожгло маску, которую он носил все эти годы. Маску, которую он надел тогда, в поле, среди растерзанных колосьев. Из-под нее выглянул тот… маленький Виталик, который еще умел любить, жалеть, мечтать… И этот Виталик, испуганный и растерянный, увидел весь ужас содеянного Крестом. «Я! Тебя! Понимаю!» – вспомнил он крик Кира тогда… в сарае…
– Я… тебя… понимаю… – еле слышно прошептал Крест. Одна единственная слеза, крупная и круглая, упала с его ресниц.
Лена метнулась к дому. Кто-то из мужчин успел схватить ее, не давая броситься в огонь. Она билась в его руках, кричала, посылая страшные проклятия Кресту.
Сан Степаныч, сидя на земле, в ужасе закрыл лицо руками и тихо заплакал.
Дом полыхал… Яркое пламя, жадное и ненасытное, вздымалось до самого неба, словно пытаясь лизать ледяные звезды, а черный, тягучий дым валил удушливыми клубами, застилая их мерцающий свет. Все молчали, словно завороженные адским зрелищем. Гнетущая тишина давила на уши, прерываемая лишь треском пожираемого огнем дерева.
В этом диком, беспощадном пламени исчезало всё: чужая глупая, бессмысленная ложь, неудовлетворенные амбиции, равнодушие, соперничество, злость, зависть, ненависть… но самое главное – в нем исчезала надежда. Хрупкая, неуверенная надежда на любовь, на долгожданное счастье, надежда на саму жизнь… на будущее, которое именно сейчас превращалось в пепел.
Завывая сиреной, подъехала пожарная машина, следом за ней машины скорой помощи и полиции. И в этот момент, словно в зловещем апофеозе, с оглушительным грохотом обрушилась крыша дома, взметнув к небу сноп искр. Ничем не сдерживаемое пламя, хоть это казалось уже невозможным, взвилось с новой силой.
Беснующийся огонь, зловещее зарево, клубы едкого дыма, проблесковые огни спецтехники, бросающие синие блики на черные от копоти лица… Страшное, гипнотизирующее зрелище.
Пожарные работали четко, слаженно, быстро, словно один механизм. В этой четкости, в этих выверенных годами отточенных движениях было что-то леденяще-спокойное, будничное. Они просто делали свою работу – включали с шипением насосы, раскатывали тяжелые рукава, бежали к дому, отдавали команды, перебегая на новые позиции. Но на фоне хаоса огня эта обыденность становилась самой страшной частью зрелища. Рутина, наложенная на страшную трагедию.
– Люди в доме есть? – крикнул старший.
– Возможно, точно не знаем… – произнес кто-то из толпы.
– Может быть…
– Сколько человек?
– Один…
Люди не мешали, они стояли, сидели, инстинктивно держась ближе друг к другу, так легче переживать общее горе… Никто не мог проронить ни слова, языки словно прилипли к нёбу, слышались только глухие, раздирающие душу рыдания Лены, которую кто-то обнимал, безуспешно пытаясь успокоить…
Пожарные вошли в кирпичную пристройку к дому, в которой не было огня. Все с замиранием сердца прислушивались к переговорам по рации… Рация затрещала, зашипела, выдавая обрывки фраз:
– Есть один, – наконец раздался, искаженный хрипами и помехами, голос.
Услышав это – Лена упала в обморок.
Она не видела, как выносили тело Кирилла.
Как мужики с озлобленными лицами бросились к Кресту и крепко держали его, не давая уйти.
Как кто-то в порыве ярости кинулся бить Креста, но те же мужики, что его держали, вместе с участковым, с трудом удерживали разъяренную толпу.
Как в панике разбежалась «стайка шакалов» Креста, увидевших, что закопченные пожарные молча выносят тело…
Лена открыла глаза, над ней склонился врач.
– Очнулась, – сказал он кому-то, – не вставайте, вот, возьмите – он протянул ей ватку с нашатырем, – подышите еще.
Она отодвинула руку, предлагающую ей ватку, и села.
– Он умер? Кирилл… умер? – ее голос был хриплым, еле слышным.
– Он… он смог выбраться в пристройку, там не было огня… но… ему не хватило времени, чтобы выйти на улицу… Он лежал совсем рядом с выходом…
Лена снова потеряла сознание…
Люди молча подошли к телу Кирилла. Женщины плакали, закрывая лица руками, мужики украдкой вытирали лица, делая вид, что это не слезы, а дым режет глаза.
Он лежал перед ними на траве, раскинув руки. Лицо и волосы были покрыты копотью. Огонь совсем его не тронул, будто пощадил. Казалось, что вот сейчас он
