Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
– Нет.
– Ну… как хотите. Спасибо, что помогли задержать! Достали, сволочи… – он показал рукой на шею.
Крест, залезая в полицейский УАЗик, кинул на Кира ненавидящий взгляд и процедил сквозь зубы:
– Ничего, подожди, я скоро вернусь. – Он повернулся к Сизому и Николе и что-то зашептал им…
Глава 24. «Да»
Столы накрывались щедро. Сегодня вечером в клубе отмечали день рождения Сан Степаныча. Его любили, несмотря на чудаковатость. Хотя он иногда бывал вспыльчив и резок, но был отходчив и не злопамятен, всегда готов прийти на помощь, будь то поломка машины или встреча чьей-то тещи.
Ожидалось много гостей. Почти вся деревня была приглашена, все-таки юбилей – пятьдесят пять лет. Из города приехала дочь Сан Степаныча с мужем и дочкой. Настроение было приподнятое, как перед Новым годом, когда общего праздника ждут все. Люди улыбались друг другу при встрече.
Баба Нюра и Лена суетились с пирогами, Светка и жена Сан Степаныча отчаянно шинковали горы салатов. Света всё время дергала Вовку, то одно принести из магазина, то другое.
– Светик, ну ты уж сразу-то реши, что тебе надо, чтоб я одним разом-то… а то, что я, как челнок вязальный туда-сюда шныряю? – добродушно басил Вовка.
– Ай, Вовик, не бурчи, – весело отмахивалась Светка и посылала его за новой пачкой майонеза.
Дети надували шары и развешивали флажки. Подростки во главе с Киром настраивали музыкальную аппаратуру, периодически оглушая всех проверкой звука. Женщины взвизгивали и шутливо ругались.
День был чудесный, теплый, солнечный. Конец мая выдался жарким, почти летним. Прогремели первые грозы, прошли теплые ливни, и Кузичи расцвели. Белоснежная пена цветущих вишен и яблонь, густой аромат сирени, яркие тюльпаны на фоне свежей, еще не покрытой июньской пылью, зелени.
Глядя на цветущие Кузичи, Кир вспоминал, что еще недавно ненавидел это место. В первый день, стоя в пустой рекреации школы, прижимаясь лбом к холодному стеклу, он видел лишь унылый дождь, серые лужи и беспросветное небо, не ожидая ничего хорошего от своего пребывания здесь… Он и представить не мог, как преобразится деревня весной.
Кирилл Александрович уже не раз по-мальчишески совершал ночные вылазки в заброшенный сад давно разрушенной помещичьей усадьбы, чтобы нарвать для Лены огромные букеты влажной, прохладной сирени. Развалины усадьбы стояли на отшибе. Вековой сад, заросший сиренью, казался таинственным и немного жутковатым.
Однажды ночью, ломая ветки с душистыми цветами, Кир столкнулся со Щепой. Тот вздрогнул и попытался спрятать огромный букет за спиной. Они молча настороженно кивнули друг другу и разошлись. Кир еще несколько раз видел Щепу в этом саду. Тот всегда появлялся внезапно и так же бесшумно исчезал, словно призрак. Кому он носил сирень, тогда оставалось загадкой. Когда Кир увидел около избитого Крестом Щепы раздавленные ветки сирени, он понял, ради кого парнишка лазал в старый сад.
В предпраздничной суете никто не думал о Кресте.
Вернувшись после отбывания пятнадцати суток, он затих, был почти незаметен. Ни к кому не лез, никого не задирал. Ходил на все уроки, кроме истории. «Неужели на пользу пошло?» – шептались в деревне.
Как-то столкнувшись с ним в коридоре, Кир сказал:
– Можешь не приходить, оценку получишь автоматом. Только помни, судьба ничего не дарит, лишь дает в долг… платить все равно придется. Твой выбор. – развернулся и ушел.
Крест кивнул, ничего не ответил, лишь криво усмехнулся вслед Киру.
На исчезновение Креста и его шайки в этот день никто не обратил внимания. Они словно сквозь землю провалились. Крест, Сизый и Никола. Щепа был изгнан из стаи и болтался по деревне в одиночестве.
Один из мальчишек мельком видел, как утром Крест с сумкой, больше похожей на походный рюкзак, направился к лесу. Но мальчишка был занят надуванием шаров и не придал этому значения. А стоило бы. Если бы жители Кузичей знали, какой кошмар задумал Крест, какой ужас принесет с собой этот вечер, они бы забыли о празднике и бросились на поиски. Но никто ничего не предчувствовал, и деревня с радостным нетерпением ждала начала праздника.
И праздник грянул. Пышно. Ярко. Искренне. Такие праздники возможны только там, где все друг друга знают годами. Знают беды и радости, знают хорошие и плохие поступки, знают… но всё равно живут вместе, плечом к плечу, ведь иначе нельзя, иначе не выжить. Гости были наряжены по последнему писку местной моды – ярко, блестяще, в прямом смысле этого слова. От блеска люрекса и пайеток у Кира рябило в глазах.
Клуб гудел и подпрыгивал. В окнах переливалась светомузыка. Воздух внутри был густ от запаха жареного мяса, духов «Красная Москва», еще чего-то приторно-сладко-ванильного и того самого самогона, который, по уверениям местных знатоков, «не шибает в голову, а сразу бьет в ноги».
Столы ломились от еды. Сельдь под шубой, холодец, грибочки, хрустящие соленые огурчики, острая скрипящая квашеная капустка – всё, что должно быть на правильном деревенском празднике. И, конечно же, горячительные напитки всех доступных марок и градусов.
– За именинника! – гремели тосты. – Чтобы жил, не тужил, и чтобы костюмы у него еще круче были!
– У-у-ух! – гаркнули в ответ.
Сан Степаныч, именинник и на сегодняшний вечер главный щеголь Кузичей, восседал во главе стола в своем фирменном «масляно-сливочном» костюме с перламутровыми пуговицами «размером с блин». Он сиял счастьем, как начищенный самовар, и был уверен, что выглядит не менее элегантно, чем молодой Брюс Уиллис.
Именинник был уже изрядно навеселе и смотрел на всех с той блаженно-любящей улыбкой, когда хочешь обнять весь мир и признаться ему в любви. Но еще не настолько, чтобы задать вопрос, уважает ли его мир в ответ на его любовь. Словом, Степанычу было очень хорошо.
Из колонок неслись то Алла Пугачева, то Стас Михайлов, то группа «Король и Шут». Баба Нюра, не обращая внимания на этот музыкальный хаос, затянула частушку:
А что это за гармошка?
А что это за баян?
А что это за парнишка,
Хорошо играет нам?
Ее тут же подхватили остальные, и через пару минут уже полклуба орало:
У миленка моего,
Шляпа из велюра.
А под шляпой ничего —
Только шевелюра.
У миленка сини брюки
И такой же пиджачок.
Подмигнет ему другая,
Побежит, как дурачок… – пытаясь переорать того, кто пел про то, что какая-то девушка «Попала к настоящему колдуну…»
Кир сидел в углу с бокалом чего-то, что местные называли «вином». Он морщился от вина, улыбался частушкам и тому, что тетя Глаша пятый раз за вечер пыталась его поцеловать «за красивые глазки».
Половина деревни уже плясала. Молодежь – под что-то современное, бабки – под «Барыню», которую в другом углу играли на баяне. Дед Семен, забыв про свои хвори, отплясывал так, что крестик на груди подпрыгивал в такт музыке.
– У тебя ж ревматизм, ты вчера до магазина еле шел или забыл, склероз? – Смеясь, кричал ему сквозь этот музыкальный ад Кир.
– Ты пойми, Кирюха, – говорил он, наклонившись к Киру и обдавая его «изысканным» самогонно-табачно-одеколонным букетом. – В склерозе главное что? – Не забыть куда бежишь, да вовремя портки скинуть… А на всё остальное плевать, – и снова пускался в пляс.
– Ну что, учитель, выходи! – Сан Степаныч хлопнул Кира по плечу, едва не опрокинув его бокал. – Нечего киснуть!
Кир хотел было отказаться, но тут тетя Глаша, уже изрядно «под мухой», схватила его за руку и потащила в круг.
– Давай, городской, покажешь нам, как там в Москве танцуют!
Что оставалось делать? Кир попытался изобразить что-то отдаленно напоминающее «тусовочные движения», но в итоге просто дергался, как уж на сковородке. Деревня оценила – загрохотала от смеха.
– Да ты, я смотрю, совсем без ритма! – заливалась баба Нюра. – Ладно, иди лучше выпей, а то совсем замучился! Ленок, – позвала она, – иди к нам!
Кир вернулся к их с Леной месту, к нему подсел Сан Степаныч, счастливый и довольный. Он обнял Кира за плечи:
– Вот видишь,
