Останемся друзьями - Хейзел Хейс

Лас-Вегасу не ограничиваются пресловутыми стриптиз-клубами. Меня коробит нечто в искусственной природе Вегаса, как будто в любой момент может треснуть фасад и я окажусь лицом к лицу с тем, что за ним скрывается. То же самое мне не нравится и в Диснейленде, куда я ходила несколько раз и с каждым посещением ненавидела его все больше. Мне просто-напросто противны места или мероприятия, где полагается чувствовать себя определенным образом: к ним относятся и Рождество, и Новый год, и День святого Валентина. Насколько мне известно, незадачливые актеры в аляповатых костюмах, бутылки воды по цене бутылки вина и замок из полистирола не создают волшебства. Я почувствую волшебство, только когда действительно произойдет чертово чудо, и ни минутой раньше!

Начальник предложил мне неделю «поработать из дома», прекрасно осознавая, что мне будет нечем заняться, пока вся компания на помпезной попойке. Поэтому я решила использовать освободившееся время для написания нового рассказа. Недавно на курсах писательского мастерства я перешла со среднего уровня к продвинутому, и широта таланта моих новых собратьев по перу меня несколько расшатывает: их работы одновременно подталкивают меня к развитию и к тому, чтобы просто опустить руки, поскольку в сравнении с ними я выгляжу посредственностью.

В группе есть другая ирландская девушка. Морин. Она живет в Лондоне уже шесть лет, и ее рассказы опубликованы в нескольких журналах. Когда мы сдаем наши задания, я первым делом читаю ее, обычно в автобусе по дороге домой. Последний раз она написала душераздирающее эссе о материнстве.

У нас скоро намечается публичное чтение, когда наши друзья и родственники пьют дешевое вино и угощаются порезанным на кубики сыром с одноразовых тарелок, пока преподаватель Омар, суровый на вид лысый мужчина с внушительной козлиной бородкой, официозно нас представляет, а затем мы с моими двенадцатью товарищами читаем свои рассказы очень серьезным писательским голосом, предназначенным исключительно для очень серьезных писательских мероприятий. Я вовсе не жду, что моя история станет лучшей – лучшей станет история Морин, – но мне отчаянно не хочется угодить в худшие.

Я спросила Омара, нужно ли нам сосредоточиться на определенной теме, и он посоветовал писать «о том, что не дает заснуть ночами». Эта формулировка показалось мне невероятно глубокомысленной; впрочем, вообще все, сказанное Омаром, кажется мне невероятно глубокомысленным. Полагаю, дело в бороде.

Омар считает меня невыносимой.

– Ты невыносима, – заявил он в прошлый вторник перед всей группой, обрывая маленькую остроносую женщину по имени Памела, которая высказывалась о моем последнем произведении. Омар восседал во главе большого деревянного стола, вокруг которого собралась ученики, и постепенно сжимал губы в плотную полоску.

Повисла тишина.

Памела бросила на Омара такой взгляд, каким обычно смотрят на дорогу, прежде чем перейти. Затем, решив, что опасности нет, она продолжила свой отзыв:

– Итак, к концу меня увлекло…

– Все ваши рассказы так многообещающе начинаются, – заговорил Омар, повернувшись ко мне, – но вот концовки…

Он провел ладонью по лицу с таким видом, будто одна мысль о моих концовках причиняет ему физические страдания.

Группа с серьезным видом закивала.

– Они такие… чертовски… – Омар, по-видимому, не находил достаточно резкого эпитета.

– Неплохие, – подсказала Морин с сочувственной гримасой на лице.

– Точно! – воскликнул Омар, выразительно указывая на нее карандашом. – Именно! Неплохие! – повторил он.

По помещению эхом раздались нестройные «угу», в то время как Омар вперил в меня немигающий взгляд. Я прождала объяснения весьма неловкое количество времени, прежде чем наконец заговорить.

– Концовки даются мне с трудом, – призналась я.

– Хорошо, что ты сама понимаешь, – одобрительно кивнул Омар.

Затем мы перешли к рассказу Эдгара о грибе, найденном им на прошлой неделе рядом с супермаркетом, и я вновь начала дышать.

Хотя мои концовки не впервой ставят под сомнение, их никогда раньше не описывали как «неплохие». Ненавижу это слово. Мне ненавистна сама мысль, что кто-то когда-либо наградит меня или мое творчество этим прилагательным. Я бы предпочла, чтобы меня любили или ненавидели, но только не просто терпели.

«Как она тебе? – Ну, неплохая».

Фу! К чертям собачьим!

И к черту талантливую овцу Морин!

Я прекрасно понимаю, почему мне тяжело даются концовки: не хочется закрывать двери перед персонажами. В моем представлении все они подобны поезду, а их истории – рельсы, которые разветвляются на бесконечно возможные исходы. Я набрасываю схемы этих историй, чтобы посмотреть, к чему они приведут, время от времени переворачивая карандаш на ластик и смахивая крошечные розовые ошметки, пока страница не покрывается паутиной путей, которых никогда не существовало.

Каждый раз, когда персонаж выбирает один путь, все остальные по умолчанию стираются. Как раз это мне невыносимо. Я представляю клочки от них – выцветшая копия, путешествующая по одному из призрачных путей. Вот почему мои концовки такие невыразительные – я не могу полностью сосредоточиться только на одной.

Меня тянет к научной фантастике – в частности, к путешествиям во времени и альтернативным вселенным, – поскольку так я могу развить множество событий в рамках одного повествования. Возможно, это жульничество, не знаю.

Для предстоящего литературного чтения я пишу рассказ о женщине, которая может навестить себя в прошлом и будущем. Разумеется, история не об этом – она о сожалении, – но именно поэтому мне так нравится научная фантастика: она не об инопланетянах, роботах или порталах в другое измерение, она о природе человека и о нашей возможной реакции на сверхъестественные явления. Можно дать персонажу способность путешествовать во времени, чтобы посмотреть, как он ее использует. Полагаю, все равно что дать лабораторной крысе лазерный пистолет.

Я работала над новой историей уже продолжительное время, по вечерам и выходным, и рассчитывала за неделю отпуска ее закончить. Однако уединение только мешает. Мне отчаянно хочется писать. Я знаю, нужные слова где-то здесь, в голове: я чувствую, как они скапливаются, будто вода у плотины, – но сейчас у меня творческий застой. В конце концов плотину прорвет, и слова хлынут наружу, однако до тех пор мне остается только сидеть и ждать с карандашом наизготовку.

Тео нет пять дней. Каждое утро я открываю все окна и двери в квартире, чтобы создать сквозняк; затем сажусь на диван и строю вокруг себя гнездо из книг, блокнотов и листов бумаги. Там и остаюсь, порой набрасывая заметки, порой просто глядя в пустоту часами напролет. Время от времени занавеска надувается пузырем от густого теплого ветерка. Клочки бумаги, придавленные случайными предметами – ложкой, пультом, солнцезащитным кремом, – на мгновение буйно трепещут, словно обрадованные возможностью сбежать. Затем, утомленные попыткой, вновь замирают.

Оказывается, час дня – лучшее время для наблюдения за пылинками. Я воображаю, будто они живые существа, а моя