Другой мужчина и другие романы и рассказы - Бернхард Шлинк

испытывала то же чувство. Обняв его и не дождавшись ответного объятия, она сперва было решила, что дело тут в ней. Но потом сказала себе, что в тюрьме он не мог уследить за изменениями общепринятых правил поведения и потому не привык обниматься при встрече.

Он сидел по длинную сторону стола между Кристианой и Маргаретой. Напротив него сидела Карин, справа и слева от нее Андреас и Ульрих. Рядом с Андреасом и Маргаретой сидели друг против друга жена Ульриха и муж Карин, рядом с Ульрихом и Кристианой – Ильза и Хеннер. Один из узких концов, между Ильзой и Хеннером, занимала дочь Ульриха, а напротив было накрыто для Марко Хана, который должен был приехать позже. Карин постучала вилкой по бокалу, сказала: «Давайте помолимся!» – и, переждав, когда все придут в себя от неожиданности и утихнут, произнесла молитву: «Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу».

Хеннер огляделся вокруг; все, кроме Йорга и Андреаса, сидели склонив голову, некоторые даже с закрытыми глазами, Йорг шевелил губами, словно повторяя слова молитвы или произнося свою собственную, светскую, революционную застольную молитву.

– «Ибо близится вечер» – значит ли это, что ночью Бог нужен христианам больше, чем днем? У меня дело обстоит иначе, днем мне больше требуется поддержка, чем ночью, – насмешливо полюбопытствовал Андреас. Он задал свой вопрос сразу, едва только Карин успела договорить. Насмешливость была ему под стать – под стать его худобе, угловатости, его движениям, его лысому черепу и холодному взгляду. – И зачем еще «день клонится к концу?» Разве «близится вечер» и «день клонится к концу» – не одно и то же?

– Чего еще ждать от вас, юристов! С вами слова не скажи, все вывернете наизнанку, – рассмеялся Ульрих. – Но, если честно признаться, Карин, неужели тебе это никогда не надоест? Петь, молиться, говорить проповеди, обо всем, что ни случись, непременно сказать что-нибудь умное и набожное? Я знаю, это твоя профессия. Но лично мне от моей профессии иногда хочется отдохнуть.

– Твоя первая трапеза на свободе. Что ты скажешь, Йорг? – Кристиана дружески ткнула Йорга локтем.

– Твоя первая трапеза на свободе – трапеза с застольной молитвой, – не отставал Андреас. – Что ты на это скажешь?

– Это не первая моя трапеза на свободе. Сегодня утром мы позавтракали в придорожном кафе и пообедали в Берлине.

– Поэтому-то мы только вечером и добрались, – вставила Кристиана. – Я решила, что Йоргу не вредно будет хоть немножко дохнуть городского воздуха. Освобождение пришло так неожиданно, что с ним не успели выполнить обычную программу. Позавчера его ненадолго вывели за ворота, и всё. Не было ни регулярных увольнительных, ни вольного режима. Но вы угощайтесь, угощайтесь, чего вы ждете? – Она пододвинула Карин миску с картофельным салатом, а Андреасу сосиски.

– Спасибо. – Карин приняла из ее рук миску. – Я не буду уходить от ответа. От вечной гонки я иногда устаю. Не то чтобы я была медлительной. Но в этой гонке песни, молитвы и проповеди идут уже не вполне от сердца, а становятся частью работы, которую я выполняю по должности. Богослужение требует чего-то большего, да и мне это не идет на пользу.

– По-моему, хорошо сказано. – Ульрих кивнул и стал накладывать себе на тарелку салат. Передавая миску Ильзе, он обратился к Йоргу: – Тебя я даже не стану спрашивать.

Йорг раздраженно взглянул на Ульриха, затем на Кристиану, затем снова на Ульриха:

– Что…

– Неужели у тебя никогда не было чувства, что с тебя уже хватит? А что, кстати, было хуже всего в тюремной жизни? Что не стало вечной гонки? Что времени стало много, а дел никаких? Что ты все время оставался на одном и том же месте? Другие заключенные? Питание? Обходиться без алкоголя? Без женщин? Как я однажды прочел, у тебя ведь была одиночная камера и работать тебя не заставляли, то есть ты вроде как платил за свое проживание половинную цену.

Йорг мучительно пытался ответить и уже начал говорить с помощью рук. Вмешалась Кристиана:

– По-моему, это не те вопросы, которые непременно надо обсуждать прямо сейчас. Дай ему время освоиться в нынешнем состоянии, а уж потом начинай расспрашивать.

– Узнаю Кристиану – вечная старшая сестра! Знаешь, что я вспомнил сразу же в первый момент, как пришло твое приглашение? Как я познакомился с вами тридцать с лишним лет назад и как ты все время была с ним рядом и все время приглядывала за ним, что он там делает. Сначала я думал, что вы с ним – пара, пока не понял, что ты – старшая сестра, которая следит за младшим братишкой. Отвлекись от него хоть разок! Карин рассказала нам, каково ей приходится на епископской должности, я тоже, если хотите, охотно готов рассказать, как складывается моя лабораторная жизнь, а он может рассказать нам про свою тюремную жизнь.

Ильза и Хеннер обменялись взглядом. Все сказанное Ульрихом было произнесено без нажима. Но в его репликах, как и в реплике Кристианы, ощущалась какая-то резкость, словно они ведут между собой скрытую борьбу. За что они борются?

– О пытке изоляцией ты не захочешь слушать: об этом вы все предпочитаете лучше ничего не слышать. И о том, каково это, когда тебя лишают сна, о принудительном кормлении, и о спецназе, и о карцере. Потом, когда я выиграл сражение за нормальные условия заключения, – Йорг коротко хохотнул, – когда условия заключения стали нормальными… Тяжело было от шума. Ты, может быть, думаешь, что в тюрьме тихо, а там очень шумно. Что бы ни делалось, при этом всегда открываются и закрываются железные двери, гремят шаги по железным переходам и железным лестницам. Днем люди орут друг на друга, а ночью кричат во сне. Добавьте к этому радио и телевизор, и кто-то стучит на пишущей машинке, кто-то колотит по двери железными гантелями.

Йорг говорил медленно, запинаясь и сопровождая свою речь теми суетливыми и смазанными жестами, которые еще утром напугали Кристиану, и сейчас этот испуг повторился.

– Хотите знать, что хуже всего? Что жизнь где-то там. Что ты от нее отрезан и гниешь, и чем дольше ты ждешь, когда она начнется, тем меньше она потом будет стоить.

– Ты, вообще-то, принимал в расчет, что можешь попасть в тюрьму? Я имею в виду в том смысле, как служащий принимает в расчет возможность своего увольнения, а врач – возможность подхватить заразу? В смысле профессионального риска? Или ты думал, что будешь продолжать все по-прежнему, пока не достигнешь пенсионного возраста, а когда достигнешь, тебя будут содержать молодые террористы?