Девоньки мои - Людмила Лаврова
– Не хватило у меня сил, Володенька… Ты уж прости! Мальчики у нас хорошие выросли, но что-то с ними не так. Ты же знаешь, я ради детей на все готова! Только… Куда же мне теперь? Я никому не нужна… Одна, как перст… Почему? Володя, ну почему ты меня оставил?
В полуночи слезы почти иссякли и Тоню охватило странное оцепенение. Она сидела у маленького столика, где стоял обычно чайник, и смотрела в одну точку. Чай, который она сделала себе, когда поняла, что в ларьке становится все холоднее, давно остыл, но Тоня про него даже не вспоминала.
Перед глазами ее шагала жизнь… Ее жизнь.
Вот она молоденькая девчонка. Лет тринадцать ей. А соседский паренек прибежал похвастаться новеньким велосипедом, подаренным ему отцом. И задорный его крик:
– Тонька, садись! Прокачу! – заставляет Тоню сорваться с места, бросив вишню, которую мать приказала перебрать для варенья.
Возмущенный мамин окрик догоняет еще Тоню, но она уже не слушает. Ветер бьет по щекам, смех замирает в груди, и ей так хорошо, как не было еще, наверное, никогда.
Вот она в городе. Приехала поступать. Страшно! Все новое, незнакомое вокруг. Тоня отчаянно трусит, но все-таки берет себя в руки. А проходит всего год, и она уже своя здесь. Друзья, учеба, жизнь…
Вот… Володя… Знакомство. Потом скромная свадьба. Дети…
Тоня, вздрагивая от холода, закрывает глаза, и ей становится чуть легче. Темнота обволакивает ее мягким пологом, обещая покой, но остренькое бьется внутри, не давая хоть на мгновение забыться, перестать думать о том, что случилось.
Она сама виновата! Дети тут ни при чем! Не смогла воспитать… Не объяснила, как нельзя.
Слезы снова подступают, но Тоня сердится на себя. Чего реветь? Что теперь исправишь? Пусть живут. Если не у нее, то хотя бы у них пусть все будет хорошо!
А ей что, много надо? Снимет какую-нибудь комнату и будет дальше жить.
Но почему же так больно…
А к утру сердце Тони все-таки засбоило, и Ася, которая приехала почему-то на работу чуть раньше обычного, удивленно вскинула тщательно выщипанные бровки и стукнула в дверь ларька:
– Тонька! Ты здесь, что ли? Тебя из дома твои детки выставили или как? Что молчишь? Угадала? Кто везет, Тонечка, на том и едут! А как на тебе не ездить и не погонять? Ума-то небогато! Даром, что учительница!
Слова Аси мостили тяжелыми булыжниками те места Тониной души, где еще оставалось место. И места этого уже оставалось там так мало, что в какой-то момент брусчатка боли оказалась уложенной аккуратно и ровно, стройными рядами, а Тоня поняла, что все… Ее время, наверное, закончилось… И смысла сопротивляться той апатии, которая стерегла ее всю ночь, больше нет. Она шагнула через порог, отстранив со своего пути Асю, которая пыталась заглянуть в ларек, и тяжело осела на ступенях, наконец закрыв устало глаза и призвав на помощь забытье.
В больнице Тоня провела больше двух недель. Врачи качали головами и не спешили отпускать странно тихую пациентку.
Тоня никуда и не спешила. Она лежала, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Нехотя принимала тарелки с едой в обед, возвращая их после нетронутыми. И оживлялась немного только тогда, когда Федорыч приходил навестить ее.
– Ты, Тонечка, вставай потихоньку. Надо. Жить надо.
– Зачем? – светлые серые глаза Тони давно перестали отливать серебром и сейчас были больше похожи цветом на кусок застиранной ветоши. – Ради чего жить, Федорыч?
Вопрос этот ставил мужчину в тупик. Спроси кто-нибудь его, он, даже не задумываясь, ответил бы – ради детей, ради внуков. Но Тоне сказать ему было нечего.
Злило это его невероятно.
Как? Как можно вот так запросто выставить из дома мать, которая дала тебе столько? Разве это справедливо? Разве можно вот так с людьми?
Федорыч точно знал, что с ним такого не случится. Сын и дочка наперебой звали к себе, прося о переезде и сетуя на то, что отец каждый раз на такие просьбы отвечает отказом.
А он не мог согласиться. С некоторых пор так и вовсе перестал об этом думать. Все мысли его были заняты совершенно иным. Но как подойти к решению задачки, которую загадала ему жизнь, он пока не знал. Понимая, что прямой разговор может дать совершенно не тот результат, на который он рассчитывал, Федорыч ждал, когда Тоня немного придет в себя.
Но Антонина не торопилась. Она угасала на глазах, и Федорыч злился, что ничем не может помочь той, что с некоторых пор стала для него дороже жизни.
К концу первой недели в палате Тони появилась еще одна пациентка и наметился пусть небольшой, но сдвиг.
Мария Ильинична была сухой, седенькой и страшно любила поговорить. Сил ни на что другое у нее не осталось. Перенеся подряд два инфаркта, она не могла даже толком держать в руках ложку. И Тоня, понаблюдав немного, как мучается соседка по палате, со вздохом поднялась. Обед, ужин… И впервые тарелки Тони оказались пусть не пустыми, но хотя бы и не полными.
– Я, милая, кого угодно заговорить могу! Не веришь? Так у меня же бабка знахаркой была! Не ведьмой! Ты не думай! Ничего такого! А вот травки знала и людей чувствовала. Меня учила кой-чему. Вот я вижу, что больно тебе. Так больно, что душа отлетает. А ты не давай! Держи ее, родимую! Вцепись крепко и не давай ей воли. Потому как рано еще.
– Откуда вы знаете?
– Знаю. Когда пора – тогда видно. А у тебя еще хорошее впереди.
– Что же?
– Про то не скажу. Сама не знаю. А только вижу, что не все дела ты свои еще переделала на этом свете. А это значит, что тебе на ту сторону хода нет. Даже не думай! – Мария Ильинична, грозно нахмурившись, погрозила Тоне пальцем. – Всему свое время, милая! И подгонять его не след. Ничего хорошего из этого не будет.
Тоня слушала, машинально поднося ложку ко рту Марии Ильиничны, а сама думала о том, что ничего хорошего в этой жизни ее уже точно не ждет.
Неделя пролетела незаметно, и Тоню наконец начали готовить к выписке.
Она собирала вещи, которые принесли ей товарки
